Контрапункт. Гений и богиня - Олдос Хаксли

– Куорлз? – спросил он, соскакивая с велосипеда.

Элинор взяла телеграмму и вскрыла. Улыбка сошла с ее лица.

– Ответа не будет.

Рассыльный сел на велосипед и уехал. Элинор уставилась на телеграмму, точно она была написана на незнакомом языке, который трудно было понять. Она взглянула на часы на руке, потом снова на смятую бумажку.

– Не окажете ли вы мне одну услугу? – наконец сказала она, повернувшись к Спэндреллу.

– С удовольствием.

– Мой ребенок заболел, – объяснила она. – Меня вызывают. Если я потороплюсь, – она снова взглянула на часы, – я еще успею на поезд в четыре семнадцать с Юстонского вокзала. Но у меня нет ни минуты времени. Может быть, вы позвоните Эверарду Уэбли и передадите ему, что я не смогу пообедать с ним сегодня вечером? – «Судьба предостерегает меня, – подумала она, – запрещает мне». – Не позже шести. К нему в комитет.

– Не позже шести, – медленно повторил он. – К нему в комитет. Есть.

– Ну, я бегу, – сказала она, протягивая ему руку.

– Если хотите, я найду вам такси, пока вы одеваетесь.

Она поблагодарила. Спэндрелл поспешно зашагал вдоль конюшен. «Судьба запрещает мне», – повторяла Элинор, надевая шляпу перед венецианским зеркалом в гостиной. Выбор был сделан за нее. Она почувствовала одновременно и облегчение, и разочарование. «Сделан, – подумала она, – за счет бедного малютки Фила. Что с ним?» – спрашивала она себя. Посланная матерью телеграмма – такая характерная для нее, что Элинор не могла удержаться от улыбки, вспомнив ее текст, – ничего не объясняла:«Филип нездоров хотя неопасно советую вернуться домой мать».

Она вспомнила, каким нервным и капризным был в последнее время мальчик, как быстро он утомлялся. Она упрекала себя, что вовремя не обратила внимания на его начинающуюся болезнь. Теперь он заболел. Вероятно, просто грипп. «Следовало обратить внимание раньше», – говорила она себе. Она нацарапала записку для мужа. «Приложенная телеграмма объяснит мой неожиданный отъезд. Приезжай в Гаттенден завтра утром». Где ее оставить, чтобы Филип наверняка увидел ее? Прислонить к часам на камине? А если он не посмотрит на часы? Или на столе? Нет, приколоть к ширме – вот это дело! Тогда он наверняка ее заметит. Она побежала в спальню за булавкой. На ночном столике Филипа она увидела связку ключей. Она взяла их и нахмурилась. «Дурень, оставил ключ от дома. Как же он попадет сюда вечером?» Шум подъехавшего такси навел ее на мысль. Она сбежала вниз, приколола записку и телеграмму на видном месте к ширме между гостиной и дверью и вышла на крыльцо. Спэндрелл стоял у дверцы такси.

– Как это мило с вашей стороны, – сказала она. – Но я еще не кончила эксплуатировать вас. – Она протянула ключи. – Когда вы увидите вечером Филипа, передайте ему ключи и мой привет и скажите ему от меня, что он все-таки дурень: он же не смог бы войти в дом без них. – Спэндрелл молча взял ключи. – И передайте ему, почему я уехала и что я жду его завтра. – Она села в такси. – Только не забудьте позвонить Уэбли. До шести. Потому что в шесть он должен был приехать сюда.

– Сюда? – спросил он с неожиданным любопытством, которое показалось Элинор несколько оскорбительным и дерзким. Неужели он что-нибудь вообразил, осмелился предположить?..

– Да, сюда, – коротко подтвердила она.

– Я не забуду, – с ударением сказал он, и в выражении его лица было что-то, заставившее Элинор почувствовать, что в его словах скрывается тайный смысл.

– Благодарю вас, – сухо сказала Элинор. – А теперь – до свидания. – Она дала адрес шоферу. Машина проехала мимо конюшен, под аркой, завернула и скрылась.

Спэндрелл медленно зашагал по направлению к Гайд-парку. Из телефона общественного пользования на станции метро он позвонил Иллиджу.

Эверард Уэбли расхаживал взад и вперед по комнате, диктуя. Он не умел работать сидя.

– Как могут люди писать, когда они день-деньской привязаны к стулу, и так – год за годом? – Он не понимал этого. – Когда я сижу на стуле или лежу в постели, я точно сам становлюсь мебелью, на которой сижу или лежу, деревом и обивкой – и больше ничего. Мой мозг работает только тогда, когда у меня работают мускулы.

В те дни, когда ему приходилось писать много писем, когда нужно было диктовать статьи или составлять речи, рабочий день Эверарда превращался в восьмичасовую прогулку. «Изображает льва» – так описывали секретари его метод диктовки. Сейчас он как раз изображал льва – беспокойного льва, незадолго до кормления, – расхаживающего от стены к стене по своему большому пустынному кабинету.

– Не забывайте, – говорил он, хмурясь при этих словах на серый ковер, карандаш его секретаря покрывал страницу стенографическими значками, – не забывайте, что право решения принадлежит одному мне и что, пока я стою во главе С.С.Б., всякая попытка нарушить дисциплину будет безжалостно пресекаться. Ваш и т. д. – Он замолчал и, вернувшись к письменному столу с того места, где завершилось многодумное львиное шагание, порылся в разбросанных бумагах. – Кажется, все, – сказал он и посмотрел на часы. Было без четверти шесть. – Эти последние письма приготовьте мне к завтрашнему утру. Я подпишу их завтра. – Он взял шляпу с вешалки. – До свидания. – Хлопнув дверью, он спустился по лестнице, шагая через две ступеньки. У подъезда его ждал автомобиль. Это была мощная машина (Эверард был поклонником быстрой езды) и открытая – так как он наслаждался борьбой со стихиями. Плотно натянутый непромокаемый чехол закрывал всю заднюю часть машины; сидеть можно было только на двух передних местах. – Вы не понадобитесь мне сегодня вечером, – сказал он шоферу, усаживаясь у руля. – Вы свободны до завтра.

Он привел в действие стартер, пустил мотор, и машина стремительно сорвалась с места. Цилиндры его машины – объемом в три литра – заключали в себе несколько дюжин лошадей; ему нравилось, когда они работали на полной нагрузке. Максимальная скорость, а потом, за один шаг от надвигающейся катастрофы, рвануть тормоза – таков был его метод. Езда по городу с Эверардом доставляла ощущения, пожалуй, даже чересчур сильные.

– Я совсем не боюсь смерти, – заявила ему Элинор, когда они в последний раз ездили за