Контрапункт. Гений и богиня - Олдос Хаксли

В коттедже никого не было. Служанка ушла и не вернется до вечера. В молчании пустых комнат была какая-то алмазная, музыкальная прозрачность. Одиночество встретило ее, как добрый друг. Она ходила по дому на цыпочках, словно боясь разбудить спящего ребенка. Марджори налила себе чашку чая, выпила ее маленькими глотками, съела сухарик, закурила сигарету. Вкус сухарика и чая, запах табачного дыма казались особенно приятными и какими-то новыми, точно она впервые ощущала их.

Она подвинула кресло к окну, села и принялась глядеть на долину и на яркие холмы на грозовом фоне. Она вспомнила такой же день, когда они жили в беркширском коттедже. Солнечный свет, особенно яркий среди тьмы: сияющая преображенная земля. Она сидела вместе с Уолтером у открытого окна. Тогда он любил ее. И все-таки теперь она счастливее, гораздо счастливее. Она ни о чем не жалеет. Страдание было необходимым. Оно было как туча, на фоне которой еще ярче сияло ее теперешнее блаженство. Темная туча, но уже такая далекая, такая несущественная. И то, другое, яркое счастье, до появления тучи, – оно тоже было маленьким и далеким, как отражение в вогнутом зеркале. «Бедный Уолтер, – подумала она, и она пожалела его, но словно откуда-то издалека. – В погоне за счастьем он сделал себя несчастным. Миссис Куорлз говорит, что счастье – это побочный продукт. Она права». «Счастье». Марджори про себя повторяла это слово. На фоне черных облаков холмы сверкали, как изумруд и зеленое золото. Счастье и красота и добро. «Мир Божий, – прошептала она, – мир Божий, который превыше всякого ума». Мир, мир, мир…

Она точно растворялась в зеленом и золотом спокойствии, погружалась в него и тонула в нем, сливалась с ним в одно целое, покой вливался в покой, тишина окружающего мира становилась одно с тишиной внутри ее. Взбаламученная и помутневшая влага жизни постепенно успокаивалась, и все, что мешало ее прозрачности: мирской шум, и личные огорчения, и желания, и чувства, – оседало на дно, медленно падало, медленно и бесшумно, и скрывалось из виду. Мутная жидкость становилась все светлее и светлее, все прозрачнее и прозрачнее. Позади постепенно таявшего тумана была реальность, был Бог. Медленно, минута за минутой, нисходило откровение. «Мир, мир, – шептала она про себя, и последняя рябь исчезала с поверхности жизни, последняя муть повседневности оседала среди абсолютного покоя. – Мир, мир». У нее не было желаний, не было забот. Некогда мутная жидкость стала теперь совершенно прозрачной – прозрачнее алмаза, прозрачней воздуха. Туман рассеялся, за ним открылась реальность. То была чудесная пустота, то было ничто. Ничто – единственное совершенство, единственный абсолют. Вечное и бесконечное ничто. Откровение наконец завершилось.

Щелканье замка в парадной двери и звук шагов в коридоре вывели Марджори из оцепенения. Неохотно и с какой-то болью она поднялась из глубин пустоты, ее душа снова всплыла на поверхность сознания. Солнечный свет на холмах стал гуще, тучи поднялись, и небо побледнело, зеленовато-голубое, как вода. Приближался вечер. Ноги у нее затекли: должно быть, она просидела так несколько часов.

– Уолтер? – откликнулась она на шум в коридоре.

Ей ответил безжизненный и тусклый голос. «Что с ним? Отчего он так несчастен?» – подумала она, но подумала точно откуда-то издалека, почти с неприязнью. Его присутствие, самое его существование тревожило ее, нарушало ее покой. Он вошел в комнату. Лицо у него было бледное, под глазами – темные круги.

– Что случилось? – спросила она почти против воли. Чем ближе она подходила к Уолтеру, тем больше она удалялась от чудесного ничто, от Бога. – У тебя ужасный вид.

– Ничего не случилось, – ответил он. – Просто я очень устал. – По дороге в поезде он читал и перечитывал письмо Люси, пока не выучил его почти наизусть. Воображением он дополнял то, о чем не говорилось в письме. Он видел этот унылый номер в меблированных комнатах; он видел загорелое тело итальянца, и ее белизну, и стиснутые зубы мужчины, и его лицо, как лицо подвергнутого пытке Марсия, и лицо Люси со знакомым ему выражением, строгим, напряженным и страдающим, точно наслаждение было глубокой и труднопостижимой истиной, познать которую можно, только внимательно сосредоточившись…

«Ах так, – думала Марджори, – он говорит, ничего не случилось. Что ж, тем лучше: значит, мне нечего беспокоиться».

– Бедный Уолтер! – сказала она вслух, улыбаясь ему с жалостливой нежностью. Он не требовал от нее внимания или сочувствия, она больше не испытывала к нему неприязни. – Бедный Уолтер!

Уолтер бросил на нее быстрый взгляд, потом отвернулся. Ему не нужна жалость. Во всяком случае, такая снисходительная ангельская жалость, да еще от Марджори. Однажды он позволил ей пожалеть себя. Мурашки пробежали у него по телу, когда он вспомнил об этом. Больше никогда. Он ушел к себе.

Марджори слышала, как он поднялся по лестнице и хлопнул дверью.

«А все-таки, – подумала она, невольно тревожась, – тут что-то не то, что-то причинило ему особенно сильное страдание. Может быть, пойти и посмотреть, что он делает?»

Но она не пошла. Она осталась сидеть, совершенно неподвижная, сознательно забывая о нем. Небольшой осадок, поднявшийся в ней от приезда Уолтера, быстро оседал на дно. Ее дух снова погрузился в безжизненную пустоту, в Бога, в беспредельное изначальное ничто. Время шло; наступили летние сумерки; сумерки постепенно сменились темнотой.

В десять часов вернулась Дэзи, служанка.

– Сумерничаете, мэм? – спросила она, заглянув в комнату. Она повернула выключатель. Марджори вздрогнула. Свет вызвал перед ее ослепленными глазами все материальные подробности окружающего мира. Бог исчез, как лопнувший мыльный пузырь. Дэзи заметила, что стол не накрыт. – Как! Вы не ужинали? – в ужасе воскликнула она.

– Да, верно, – сказала Марджори. – Я совсем забыла об ужине.

– А как же мистер Бидлэйк? – В тоне Дэзи послышался упрек. – Ах, бедненький, он, наверное, совсем изголодался! – Она побежала на кухню, чтобы достать холодное мясо и пикули.

Наверху, в своей комнате, Уолтер лежал на постели, зарывшись головой в подушки.

XXXI

Вопрос из кроссворда заставил мистера Куорлза заглянуть в семнадцатый том Британской энциклопедии. Побуждаемый праздным любопытством, он перелистывал страницу за страницей. Он узнал, что лорд-камергер носит белый жезл и золотой или осыпанный драгоценностями ключ. Слово «лотерея» не имеет вполне определенного значения, но Нерон давал в качестве выигрыша дома и рабов,