Контрапункт. Гений и богиня - Олдос Хаксли

с Т’анга, китайского мопсика, или с Томпи, кухонного кота. Или вдруг, придя в озорное настроение, он набрасывал карикатуру на извивающуюся мисс Фулкс. А иногда, забыв о внуке, он рисовал для собственного развлечения группу борющихся купальщиц, борющихся мужчин, танцовщицу.

– А почему они раздетые? – спрашивал мальчик.

– Потому что так они красивее.

– Ничего они не красивее. – И, теряя всякий интерес к рисунку, который ничего ему не говорил, он требовал карандаш обратно.

Но Джон Бидлэйк не всегда относился к своему внуку так благодушно. Иногда, когда он чувствовал себя особенно плохо, он воспринимал самое присутствие мальчика как личную обиду, как своего рода насмешку над собой. Он приходил в бешенство, он кричал на ребенка за то, что тот шумит и беспокоит его.

– Неужели меня не могут оставить в покое? – кричал он и осыпал проклятиями всех и каждого. В доме полно женщин, и все они якобы присматривают за этим проклятым постреленком, а он вечно буянит, подымает адский шум и вертится под ногами. Это невыносимо! Особенно когда человек болен. Совершенно невыносимо! Люди абсолютно не считаются с ним. Краснея и извиваясь, бедная мисс Фулкс уводила своего ревущего питомца в детскую.

Самые бурные сцены разыгрывались за обеденным столом. Именно за едой (которая теперь ограничивалась для него бульонами, молоком и бенгеровской кашицей) Джон Бидлэйк с особенной остротой вспоминал о состоянии своего здоровья.

– Мерзкие помои! – брюзжал он. Но всякая попытка съесть что-нибудь твердое приводила к весьма печальным последствиям. Во время еды Джон больше всего бушевал и выходил из себя. Он срывал гнев на ребенке. Маленький Фил, никогда не отличавшийся большим аппетитом, всю эту весну и начало лета ел особенно плохо. Почти каждый раз за едой дело кончалось слезами.

– Это оттого, что он нездоров, – вступалась за него мисс Фулкс. И это была правда: мальчик пожелтел и осунулся, спал беспокойно, быстро утомлялся, страдал головными болями, перестал прибавлять в весе. Доктор Краузер прописал солод, рыбий жир и укрепляющие средства. – Он правда нездоров, – настаивала мисс Фулкс.

Но Джон Бидлэйк ничего не хотел слушать.

– Он просто-напросто капризничает. – И, обращаясь к ребенку: – Глотай же, Фил, глотай! – кричал он. – Ты что, разучился глотать, что ли? – Его раздражал вид маленького Фила, без конца пережевывавшего кусок чего-нибудь, что было ему не по вкусу. – Глотай, мальчишка! Да что ты жуешь жвачку, точно корова. Глотай!

И маленький Фил, весь красный, делал над собой огромное усилие, стараясь проглотить отвратительный комок, который он пережевывал уже добрых пять минут. Мускулы его горла напрягались и сжимались в судороге, его личико искажалось гримасой непреодолимого отвращения, раздавался зловещий звук отрыжки.

– Но это просто безобразие! – бушевал старик. – Глотай! – Его крик действовал безошибочно, вызывая у ребенка рвоту.

Бремя свалилось с души, мрак сменился светом. Марджори приняла как откровение символику религиозных книг. Она ведь тоже погрязала в Трясине Отчаяния и выбралась оттуда; она тоже карабкалась, с огромным трудом и без всякой надежды, и неожиданно ее посетило видение Земли обетованной.

– Все эти фразы казались мне такой условностью, таким пустым благочестием, – сказала она миссис Куорлз, – но теперь я вижу, что они просто описывают факты.

Миссис Куорлз кивнула:

– Разумеется, плохо описывают, потому что эти факты описать нельзя. Но если у вас есть личный опыт, вы поймете, что скрывается за символами.

– А знаете, что подразумевается под Черной Страной? – спросила Марджори. – У меня самой сейчас такое чувство, точно я вышла из рудничного поселка в поля. На широкий вольный простор, – добавила она своим очень серьезным детским голоском, растягивая слова. «От этого ее голоса, – невольно подумала миссис Куорлз и сейчас же раскаялась, потому что ведь бедная женщина не виновата, что у нее такой голос, – вольные широкие просторы начинают казаться какими-то душными». – И когда я смотрю назад, черный город кажется таким маленьким и ничтожным по сравнению с простором полей и огромным небом, точно смотришь на него в полевой бинокль не с той стороны.

Миссис Куорлз слегка нахмурилась.

– Его нельзя считать ничтожным, – сказала она, – ведь в этом городе, как бы черен он ни был, все-таки живут люди. И не та сторона полевого бинокля – это все жене та сторона. Нельзя смотреть на вещи так, чтобы они казались маленькими и ничтожными. Вот почему выходить на простор иногда опасно: человеку слишком свойственно смотреть на города и на их обитателей не с той стороны. Но так нельзя, Марджори. Долг счастливцев, вышедших на простор, – помочь оставшимся в городе сделать то же. – Она снова нахмурилась, недовольная на этот раз собой: она не терпела проповедей. Но Марджори не имеет права воображать себя выше всех поднявшейся над миром. – А как Уолтер? – спросила она, казалось бы, без всякой связи с предыдущим разговором. – Как вы с ним теперь ладите?

– Как всегда, – сказала Марджори. Несколько недель тому назад это признание заставило бы ее почувствовать себя глубоко несчастной. Но теперь даже Уолтер казался маленьким и далеким. Конечно, она любила его по-прежнему, но видела его как бы не с той стороны полевого бинокля. Смотря с правильной стороны, она видела только Бога Отца и Иисуса Христа, таким крупным планом, что они занимали все пространство.

Миссис Куорлз взглянула на нее, и выражение печали промелькнуло на ее подвижном лице.

– Бедный Уолтер! – сказала она.

– Да, мне тоже очень жаль его, – сказала Марджори. Обе женщины замолчали.

Старик Фишер просил ее изредка являться к нему и сообщать о ходе беременности. Марджори воспользовалась тем, что в эту среду выдавались дешевые экскурсионные билеты, и отправилась в город сделать кое-какие покупки и рассказать доктору, как хорошо она себя чувствует.

– Выглядите вы тоже хорошо, – сказал доктор Фишер, взглядывая на нее сначала сквозь очки, а потом поверх них. – Гораздо лучше, чем в прошлый раз. Так часто бывает на четвертом месяце, – объяснил он. Доктор Фишер любил, чтобы его пациентки проявляли разумный интерес к собственной физиологии. – Здоровье улучшается. Настроение тоже. Тело привыкает к новому положению вещей. Несомненно, тут сказывается влияние перемен в кровообращении. Примерно в это время начинает биться сердце плода. Мне приходилось встречать неврастеничек, которые старались иметь одного ребенка за другим как можно скорее. Только беременность излечивала их от меланхолии и навязчивых идей. Как мало