Контрапункт. Гений и богиня - Олдос Хаксли

– Какой божественный аромат! – воскликнула она, с упоением нюхая цветы. – Прямо божественный!

Уголки рта Спэндрелла насмешливо дрогнули. Забавно было слышать вышедшие из моды великосветские выражения в устах этой стареющей проститутки. Он искоса взглянул на нее. Бедная Конни! Она была настоящим memento mori – изобилие дряблой, обрюзгшей плоти придавало ей еще более жуткую мертвенность. Действительно жуткую: иного слова не подберешь. Здесь, на солнце, она походила на театральную декорацию, когда ее видишь при дневном свете и вблизи. Именно поэтому он не поскупился взять напрокат «Даймлер» и вывезти ее за город. Именно потому, что несчастная престарелая шлюха имела такой жуткий вид.

– Очень мило, – кивнул он. – Но я предпочитаю ваш аромат.

Они пошли дальше. Куковала кукушка, не вполне ясно представлявшая себе разницу между секундой и малой терцией. В косых просеках солнечного света, протянувшихся сквозь зелень и пурпур лесной тени, кружилась и плясала мошкара. Ветра не было, и густо-зеленые листья висели неподвижно. Деревья были точно переполнены соками и солнечным светом.

– Прелестно, прелестно, – повторяла Конни. Этот лес, этот день, по ее словам, напоминали ей детские годы в деревне. Она вздохнула.

– И вы жалеете, что не остались честной девушкой? – саркастически сказал Спэндрелл. – «Чем больше роз расцветет у дверей, тем сильней любовь моя к маме моей». Знаем, знаем. – Он на мгновение замолчал. – Что я больше всего ненавижу в деревьях летом, – продолжал он, – это их скотское жирное самодовольство. Они пыжатся – вот что они делают, – как распухшие от прибылей дельцы. Пыжатся от наглости, от самовлюбленной наглости.

– Ах, наперстянки! – закричала Конни; она даже не слушала его. Она побежала к цветам, переваливаясь на высоких каблуках. Спэндрелл последовал за ней.

– Да, вид у них соблазнительно фаллический, – сказал он, дотрагиваясь до кончика нераскрывшегося бутона. И он начал пространно развивать эту мысль.

– Ах, перестаньте, перестаньте! – закричала Конни. – Как вы можете говорить такие вещи? – Она была возмущена и оскорблена. – Как можете вы – здесь?

– В Божьей стране, – усмехнулся он. – Как я могу? – И, подняв палку, он вдруг принялся размахивать ею направо и налево, со свистом рассекая воздух и каждым ударом сбивая один из высоких гордых стеблей. Умерщвленные цветы усыпали траву.

– Перестаньте, перестаньте! – Она схватила его за руку. Беззвучно смеясь, Спэндрелл вырвался от нее и продолжал сбивать стебли. – Перестаньте! Ну не надо, не надо! – Она снова дернула его за руку. Все еще смеясь, все еще размахивая палкой, Спэндрелл опять вырвался от нее.

– Долой их, – кричал он, – долой! – Цветок за цветком падал под его ударами. – Вот! – сказал он наконец, задыхаясь от смеха, быстрого бега и напряжения. – Вот! – Конни залилась слезами.

– Как вы могли? – сказала она. – Как вам не стыдно?

Он снова беззвучно засмеялся, закидывая голову.

– Так им и надо, – сказал он. – Вы что, думаете, я буду спокойно смотреть, как меня оскорбляют? Нахальные твари! Ага, вот еще один! – Он направился к противоположной опушке, где последний высокий стебель наперстянки стоял, точно спрятавшись среди кустов орешника. Еще один взмах. Сломанное растение упало почти беззвучно. – Нахальные твари! Так им и надо. Ну что ж, вернемся к машине.

XXX

Рэчел Куорлз не одобряла тех сентиментальных филантропов, которые не видят разницы между добром и злом, между праведниками и грешниками. Она считала, что за преступления ответственны преступники, а не общество. Грехи совершают грешники, а вовсе не окружающая их среда. Конечно, существуют извинения, оправдания, смягчающие обстоятельства, но добро есть всегда добро, зло – всегда зло. Бывают обстоятельства, когда остановить свой выбор на добре очень трудно, но все-таки выбирает сам человек и сам отвечает за свой выбор. Одним словом, миссис Куорлз была христианкой, а не гуманисткой. Как христианка, она считала, что Марджори поступила неправильно, уйдя от своего мужа – даже от такого мужа, как Карлинг, – к другому мужчине. Она не одобряла ее поступок, но не позволяла себе осуждать Марджори, тем более что мысли и чувства последней, с христианской точки зрения миссис Куорлз, были, несмотря на ее «грех», вполне правильными. Рэчел легче было любить человека, поступавшего неправильно, но мыслившего правильно, чем того, кто, как ее невестка Элинор, сочетал неправильный образ мыслей с безупречным поведением. В некоторых случаях дурные помыслы казались ей едва ли не более предосудительными, чем дурные поступки. Конечно, лицемерие она тоже не одобряла. Она не терпела людей, которые мыслят и рассуждают хорошо, а поступают неизменно и намеренно дурно. Такие люди, однако, встречаются редко. Те, кто вопреки своим глубочайшим убеждениям поступает дурно, делают это в минуту слабости и потом раскаиваются в своих проступках. Но человек, мыслящий неправильно, не считает дурные поступки дурными. Он не видит причин к тому, чтобы не совершать их или, совершив, раскаиваться и исправляться. И если даже он ведет себя добродетельно, он может своим неправильным образом мыслей ввести в искушение других.

«Замечательная женщина, – гласил приговор Джона Бидлэйка, – но слишком любит фиговые листки – особенно поверх рта».

На самом деле Рэчел Куорлз просто никогда не забывала, что она – христианка. Она удивлялась, как это люди могут обходиться без религии. Но, с грустью признавала она, многие без нее обходятся. Почти вся знакомая ей молодежь. «Наши дети как будто говорят на другом языке», – пожаловалась она как-то одному из своих старых друзей.

В Марджори Карлинг она нашла человека, говорившего на одном с ней наречии.

– Боюсь, что она покажется вам немножко занудой, – предупредил ее Филип, когда он объявил о своем намерении уступить свой флигель в Чэмфорде Уолтеру и Марджори. – Но вы все-таки будьте с ней помягче. Она этого заслуживает, бедняжка: ей пришлось далеко не сладко. – И он рассказал историю Марджори.

Выслушав, его мать вздохнула.

– Вот уж не ожидала, что Уолтер Бидлэйк окажется таким, – сказала она.

– Но в таких случаях никогда не знаешь, чего ожидать. Случается то, что случается. Люди тут ни при чем.

Миссис Куорлз ничего не ответила. Она думала о том времени, когда она впервые обнаружила, что Сидни изменяет ей. Изумление, боль, унижение…

– И все-таки, – сказала она вслух, – я бы никогда не подумала, что он сознательно сделает кого-нибудь несчастным.

– А