Контрапункт. Гений и богиня - Олдос Хаксли

– Нам не хватает организованности.

– Не думаю, что нужна какая-то особая организованность, чтобы огреть человека по башке. Нет-нет, все дело в том, что вам не хватает смелости.

Иллидж побагровел.

– Это ложь.

– «Не хватает организованности»! – презрительно продолжал Спэндрелл. – По крайней мере, оправдание вполне в духе времени. Великий бог организации. Даже любовь и искусство будут скоро разучиваться по нотам, как все остальное. Почему вы пишете такие плохие стихи? Потому что поэтическая индустрия еще недостаточно хорошо организована. И любовник-импотент будет оправдывать себя тем же способом и уверять негодующую даму, что в следующий раз она найдет его в полной боевой готовности. Нет-нет, дорогой мой Иллидж, так дело не пойдет, сами понимаете, не пойдет.

– Без сомнения, все это очень забавно, – Иллидж был все еще красный от гнева, – но только вы говорите чушь. Нельзя сравнивать поэзию и политику. В политическую партию входит масса народа, они должны подчиняться дисциплине, чтобы держаться вместе. Поэт же сам по себе.

– Но и убийца сам по себе, не так ли? – Тон Спэндрелла и его улыбка были саркастическими. Иллидж почувствовал, как кровь прилила к его лицу, точно внутри его внезапно вспыхнул огонь. Он ненавидел Спэндрелла за то, что тот умел унизить его, умел заставить его устыдиться самого себя, почувствовать себя ничтожеством, дураком. А ведь он только что казался такой персоной, таким героем, был так доволен собой. А сейчас всего двумя-тремя насмешливыми словами Спэндрелл превратил все его самодовольство в чувство досады и стыда. Наступило молчание. Оба молча ели суп.

Покончив с едой, Спэндрелл откинулся на спинку стула и задумчиво сказал:

– Один человек и несет всю ответственность одного человека. Тысяча человек не несут никакой ответственности. Вот почему организация и приносит такое облегчение. Член политической партии чувствует себя в такой же безопасности, как и член церкви Христовой. А партия может призвать к гражданской войне, к насилию, к резне; и человек радостно исполняет то, что ему приказывают, ведь ответственности он не несет. Ответственность несет лидер. А лидер – человек необыкновенный, вроде Уэбли. Человек, наделенный храбростью.

– Или трусостью, как в данном случае, – сказал Иллидж. – Уэбли – это буржуазный кролик, испуганный до такой степени, что впал в ярость.

– Разве? – Спэндрелл издевательски приподнял брови. – Что ж, может, вы и правы. Но все равно он сильно отличается от обычного кролика. Обычный кролик не приходит в ярость со страху. Он приходит со страху в состояние униженной пассивности или униженной готовности исполнять чужие приказы. Но никогда не к готовности действовать по своему усмотрению и нести за это ответственность. А если дело касается, к примеру, убийства, то едва ли вы найдете обычных кроликов, готовых принять в нем участие, не так ли? Они скажут, что им не хватает организованности. Для одного – ответственность слишком велика. Ему страшно.

– Разумеется, никто не хочет быть повешенным.

– Ему страшно, даже если не стоит вопрос о виселице.

– Неужто вы снова хотите топтаться на вопросе категорического императива? – Теперь была очередь Иллиджа проявить сарказм.

– Вопрос выдвигается сам собой. Взять хотя бы вас. Когда дойдет до дела, вы никогда не решитесь предпринять что-нибудь против Уэбли, если только вас не «организуют» и не освободят от ответственности. Вы просто не посмеете, – сказал Спэндрелл с насмешливым вызовом. Он пристально смотрел на Иллиджа из-под полуопущенных век, и, пока тот разводил риторические тирады об истреблении змей, охоте на тигров, об искусстве давить клопов, Спэндрелл изучал пылающее, сердитое лицо своей жертвы. Иллидж бушевал, чувствуя себя несколько неловко, потому что осознавал, что его слова слишком громки и пусты. Но пафос и еще раз пафос казались единственным возможным ответом на сводящую с ума спокойную насмешку Спэндрелла, хотя риторика эта звучала все более фальшиво. Как человек, перестающий кричать из страха, что голос изменит ему, он вдруг замолчал. Спэндрелл медленно кивнул.

– Очень хорошо, – загадочно сказал он. – Прекрасно.

«Это нелепость, – уверяла себя Элинор. – Это ребячество. Да, ребячество и нелепость».

Ведь все это несущественно. Эверард был все тем же, хоть он и сидел на белом коне и отдавал приказы, хоть его и приветствовала толпа восторженными криками. Разве он стал лучше оттого, что она увидела его во главе одного из его батальонов? Ее волнение было нелепым, ребяческим. И все-таки она волновалась – это не подлежало сомнению. Как она взволновалась, когда он появился верхом во главе своего отряда! Сердце билось чаще и набухало в груди. А какими тревожными были секунды молчания, пока он не заговорил! Просто ужас! А вдруг он станет заикаться и мямлить; а вдруг он скажет какую-нибудь глупость или пошлость; а вдруг он покажется многословным и скучным; а вдруг он примется паясничать. А когда голос зазвучал, непринужденный, но вибрирующий и пронизывающий, когда послышались слова страстные и тревожащие, но вовсе не ходульные, фразы яркие, но краткие и категоричные, – какое она почувствовала ликование, какую гордость! Но когда вдруг вмешался этот человек, она вновь почувствовала – вместе с пылом негодования против нарушителя порядка – волнение и ужас: а вдруг он дрогнет, будет публично унижен и посрамлен. Но он не дрогнул, со всей суровостью призвал он к порядку, восстановил мертвую тишину и наконец продолжил свою речь, будто ничего не случилось. Тревога Элинор уступила место непомерному счастью. Речь закончилась, раздались взрывы приветствий. Элинор была необычайно горда, возбуждена и в то же время слегка смущена, будто приветствия в какой-то мере относились и к ней самой; непонятно чему она громко расхохоталась, кровь прилила к ее щекам, и она отвернулась в смятении, не смея взглянуть на него; а потом, без всякой причины, она вдруг расплакалась.

Нелепость и ребячество, уверяла она себя теперь. Но что делать: нелепое и ребяческое совершилось, и этого уже не отменишь.

Из записной книжки Филипа Куорлза

В воскресном иллюстрированном журнале моментальный снимок: Эверард Уэбли с открытым ртом – черная дыра посреди искаженного лица, – ораторствующий. «М-р Э. У., основатель и глава С. С. Б., произнес в субботу речь перед батальоном “свободных британцев” в Гайд-парке». И это все, что осталось от события, – рот как водосточная труба – символ демагогии. Рот, извергающий ослиный рев. Какой ужас!

А между прочим, самое «событие» было весьма внушительным, и то, что выкрикивал Э., казалось в то