Контрапункт. Гений и богиня - Олдос Хаксли

Непонятно. «Если людям хочется спать вместе, – обычно говорила она, – почему не сделать этого просто и прямо, не мучая ни себя, ни всех окружающих». Общественного мнения она тоже не боялась. Если она заведет себе любовника, возражать против этого будут именно те люди, против которых она сама всегда возражала. Порвав знакомство с ней, они только доставят ей удовольствие. Что же касается Фила, то он этого заслужил. В его власти было предотвратить это. Почему он не подошел к ней ближе, почему он не отдавал ей немножко больше самого себя? Она просила у него любви, а получала отчуждение и безлично хорошее отношение. Ей нужно было очень немного – только теплоты, только человечности. И она не раз предупреждала его, что произойдет, если он не даст ей этого.

Что он, не понимает, что ли? Или ему просто все равно? Может быть, ему даже не будет больно; наказание не будет наказанием? Это было бы унизительно. Но, в конце концов, напоминала она себе каждый раз, доходя до этого пункта в споре с собой, в конце концов она собирается завести любовника не только для того, чтобы наказать Филипа; ее главная цель не в том, чтобы научить его человечности, заставить его страдать и ревновать; она сделает это ради собственного счастья. (Она старалась забыть, какой несчастной делала ее эта погоня за счастьем.) Ради своего собственного счастья. Она привыкла во всех помыслах и поступках считаться исключительно с Филипом. Даже завести любовника она решила ради Филипа. А это было совсем уж глупо.

Но ей приходилось постоянно напоминать себе о своем праве, о своем намерении быть счастливой независимо от него. Для нее было слишком естественно и привычно думать обо всем, даже о возможном любовнике, с точки зрения интересов Филипа – его обращения на путь истины или его наказания. Чтобы помнить, что нужно забыть о Филипе, приходилось делать над собой сознательное усилие.

Как бы там ни было, из каких бы соображений она к этому ни стремилась, завести любовника казалось ей психологически делом вовсе не трудным. Особенно если этим любовником будет Эверард Уэбли. Он очень нравился ей; она восторгалась им; сила, излучаемая им, странно волновала и потрясала ее. Но какие необыкновенные трудности вставали перед ней, когда дело доходило до физического сближения! Ей нравится бывать с ним, ей нравятся его письма, она может вообразить, когда он не прикасается к ней, что она влюблена в него. Но когда, во время их второй встречи после ее приезда, Эверард обнял ее и начал целовать, ее охватил какой-то ужас, она стала холодной и каменной в его объятиях. Это был тот же ужас, та же холодность, какие она почувствовала, когда он, год тому назад, в первый раз попытался поцеловать ее. Она испытывала теперь то же самое, хотя за этот год она приучала себя чувствовать иначе, подготовляла свое сознание к мысли сделать его своим любовником. Этот ужас, эта холодность была реакцией ее инстинктивного «я». Только ее сознание согласилось; ее чувство, ее тело, все ее инстинкты восставали. Ее окаменевшее и отшатнувшееся от него тело страстно возмущалось против того, что ее интеллект считал вполне безобидным. Дух был развратником, но плоть оставалась целомудренной.

– Не надо, Эверард, – говорила она. – Не надо.

Он отпустил ее.

– Почему вы ненавидите меня?

– Это не так, Эверард.

– Вы содрогаетесь от моих объятий! – сказал он с горькой насмешкой. Ему было больно, и растравлять эту рану доставляло ему удовольствие. – Я внушаю вам отвращение.

– Зачем вы это говорите? – Ей было стыдно, что она отшатнулась от него; но все-таки он действительно внушал ей отвращение.

– Потому что это так.

– Нет, это не так.

При этих словах Эверард снова протянул к ней руки. Она покачала головой.

– Не трогайте меня, – умоляла она. – Не надо. Вы испортите все. Я не могу объяснить – почему, я не знаю – почему. Но теперь не надо. Пока не надо, – добавила она, словно обещая ему что-то в будущем, но теперь избегая его.

Это подобие обещания снова его воспламенило. Элинор наполовину жалела, что она произнесла эти слова, наполовину радовалась, что она приняла на себя какое-то обязательство. Она чувствовала облегчение, потому что ей удалось избежать немедленной угрозы физической близости с ним, и в то же время она сердилась на себя за то, что она отшатнулась от него, что она оттолкнула его. Ее тело и ее инстинкты восстали против ее воли. Ее обещание было местью воли этим изменникам. Этим обещанием она как бы вознаграждала Эверарда. «Пока не надо». Но когда же? Когда? Когда угодно, отвечала ее воля, когда захочешь. Обещать было легко, но как трудно было выполнить! Элинор вздохнула. Если бы Филип позволил ей любить себя! Но он ничего не говорил, он ничего не делал, он продолжал читать. Своим молчанием он обрекал ее на неверность.

XXIX

Место действия – Гайд-парк; время – июнь месяц, суббота. В зеленом мундире, с мечом, Эверард Уэбли держал речь перед тысячей «свободных британцев», сидя на своем белом коне Буцефале. С военной четкостью, которая сделала бы честь гвардии, «свободные британцы» построились в ряды на набережной у Блэкфрайерского моста, под музыку, с символическими знаменами промаршировали до Черинг-Кросс, по Нортумберленд-авеню, через Трафальгар-сквер и Кембридж-серкус на Тоттенхэм-Корт-роуд, а оттуда – по Оксфорд-стрит к Мраморной арке. У входа в парк они столкнулись с демонстрацией Общества противников вивисекции, и произошла некоторая заминка. Ряды смешались, мелодии слились – один оркестр играл марш британских гренадеров, а другой – «Я с верой смотрю на тебя, агнец, распятый за нас»; знамена перепутались – «Защитим наших песиков» и «Никогда британцы не будут рабами», «Социализм – это тирания» и «Доктора или дьяволы?» Но благодаря изумительной дисциплине «свободных британцев» инцидент быстро был улажен, и после небольшой задержки тысяча вошла в парк, промаршировала вслед за своим вождем и выстроилась по трем сторонам квадратной поляны; четвертую сторону заняли Эверард и его штаб. Прозвучали фанфары, и тысяча пропела четыре стиха из сочиненной Эверардом (в духе Киплинга) «Песни свободных людей». Затем Эверард произнес речь.

– «Свободные британцы», товарищи, – сказал он, и от звука этого сильного спокойного голоса наступила полная тишина даже среди уличных зевак, собравшихся понаблюдать за процедурой. Наделенные мощью, не исконной, а передавшейся им от оратора, принадлежащей его личности, а не смыслу сказанного, слова падали одно за другим, волнующе