Контрапункт. Гений и богиня - Олдос Хаксли

эти привычки являются только проявлениями враждебного безразличия и холодности, преодолеть которые почти невозможно. Жить только интеллектуальной жизнью, по крайней мере, для него, гораздо легче: это линия наименьшего сопротивления, потому что такая жизнь позволяет держаться вдали от людей. В том числе от своей собственной жены.

Потому что у него будет жена, и возникнет нечто драматичное в отношениях между женщиной, живущей главным образом чувствами и интуицией, и мужчиной, жизнь которого протекает главным образом в плане интеллектуальных абстракций. Он любит ее по-своему, она любит его тоже по-своему. Это значит, что он удовлетворен, а она нет. Потому что его любовь обходится минимумом теплоты, доверчивости и человечности, которые для нее составляют самую сущность любви. Она страдает; он с удовольствием дал бы ей больше, но ему трудно переделать себя. Она даже грозит уйти от него к более человечному любовнику, но слишком любит его, чтобы осуществить эту угрозу.

* * *

В это воскресенье Элинор отправилась с Эверардом Уэбли за город.

– Сорок три мили за час и семь минут, – сказал Эверард, взглядывая на часы. – Неплохо, принимая во внимание, как долго мы выбирались из Лондона и как задержал нас тот паршивый шарабан в Гилдфорде. Очень неплохо.

– А самое главное, – сказала Элинор, – хорошо, что мы остались в живых. Если бы вы знали, сколько раз я закрывала глаза, не надеясь открыть их до Страшного суда!..

Он рассмеялся, довольный тем, что она была так испугана его неистовой ездой. Ее страх давал ему почувствовать свою силу и превосходство, и это было приятно. Он покровительственно взял ее под руку, и они пошли по зеленой тропинке в лес. Эверард глубоко вобрал воздух.

– Насколько это приятнее, чем произносить речи! – сказал он, сжимая ее руку.

– И все-таки, – сказала Элинор, – как чудесно, должно быть, сидеть на коне и заставлять тысячу человек исполнять вашу волю!

– К сожалению, политическая деятельность состоит не только в этом, – засмеялся Эверард. Он искоса взглянул на нее. – А вам понравился митинг?

– Он взволновал меня. – Она снова увидела его на белом коне, услышала его сильный, вибрирующий голос, вспомнила свое волнение и неожиданные слезы. Великолепно, говорила она себе. Великолепно! Но ликование не возвращалось. Его рука лежала на ее руке, его огромная фигура почти угрожающе склонялась к ней. «А вдруг он поцелует меня?» – беспокойно спрашивала она себя. Она попыталась отогнать вызванный этим вопросом страх и заполнить его место вчерашним ликованием. Великолепно! Но страх не хотел уходить. – Ваша речь была изумительна, – сказала она вслух, а про себя подумала: о чем, собственно, он говорил? Она помнила звук и тембр его голоса, но не значение слов. Безнадежно! – Ах, какая жимолость!

Эверард вытянулся во весь свой огромный рост, достал ветку и сорвал несколько цветков. «Какая красота, какая прелесть!» Он процитировал Китса, пошарил в памяти, отыскивая строчку из «Сна в летнюю ночь». Он лирически удивился, зачем мы живем в городах, зачем мы убиваем время на погоню за деньгами и властью, когда вокруг столько красоты, которая ждет, чтобы ее познали и полюбили.

Элинор слушала с чувством неловкости. Он как бы включил любовь к красоте, как включают электрический ток, – выключил любовь к власти, дела и политику и переключился на любовь к красоте. Ну что же? Разве нельзя любить красивое? Конечно, можно, но почему-то – она сама не знала почему – в любви Эверарда к красоте есть что-то не то. Может быть, она слишком нарочита? Слишком случайна? Слишком для праздников только? Слишком условна, слишком тяжеловесна, слишком напыщенно-серьезна? Элинор предпочитала, когда он говорил о любви к власти; любовь к власти была ему гораздо больше к лицу. Может быть, именно потому, что он слишком любил власть, ему не удавалось любить красоту. Закон компенсации. За все нужно платить.

Они пошли дальше. На поляне среди деревьев расцветали наперстянки.

– Как факелы, пылающие от самого основания, – поэтически выразился Эверард.

Элинор остановилась перед высоким растением, чьи верхние цветы приходились на уровне ее глаз. Красная плоть лепестков была холодная и упругая на ощупь. Она заглянула внутрь цветка.

– Воображаю, как неприятно, когда у тебя в горле веснушки, – сказала она. – Не говоря уже о жучках.

Они молча шли среди деревьев. Первый заговорил Эверард.

– Вы когда-нибудь полюбите меня? – отрывисто спросил он.

– Вы знаете, как хорошо я к вам отношусь. – Ее сердце упало: вот оно, началось, сейчас он примется целовать ее. Но он этого не сделал, а только рассмеялся.

– Хорошо относитесь, – повторил он. – Ах, если бы вы были чуточку менее разумной, чуточку более безрассудной. Если бы вы только знали, что значит любить!

– Разве так плохо, когда человек умеет быть разумным? – сказала Элинор. – Я хочу сказать, разумным до. Потому что быть разумным после умеет всякий. Слишком разумным, когда первый порыв прошел и любовники спрашивают себя, стоило ли ради этого забывать весь мир. Подумайте, Эверард, подумайте сначала. Действительно ли вы хотите потерять весь мир?

– Я его не потеряю, – ответил Эверард, и в его голосе была та волнующая дрожь, которую она, казалось, воспринимала всем своим телом, а не только ушами. – Его не посмеют отнять у меня. Многое изменилось со времен Парнелла. К тому же я не Парнелл. Пускай только попробуют отнять! – Он засмеялся. – Любовьи весь мир – у меня будет и то и другое, Элинор. И то и другое. – Он улыбнулся ей сверху вниз – торжествующий любовник власти.

– Вы требуете слишком многого, – со смехом ответила она, – вы слишком жадный. – Ликование снова пробудилось в ней, она чувствовала себя так, точно у нее захватило дух от горячего вина.

Он нагнулся и поцеловал ее. Элинор не отстранилась.

Другая машина остановилась у дороги, другая пара углубилась по зеленой тропинке в лес. Даже сквозь белила и румяна было видно, что лицо женщины старо; обвисшая плоть утратила некогда изящные очертания.

– Ах, как прелестно! – восклицала она, с трудом передвигая свое тяжелое тело, нетвердо ступая на очень высоких каблуках по неровной почве. – Как прелестно!

Спэндрелл – это был он – не отвечал.

– Нарвите мне жимолости! – попросила она.

Изогнутой ручкой палки он пригнул цветущую ветку. Сквозь затхлый запах дешевых духов и не очень чистого белья его ноздрей коснулся прохладный