Контрапункт. Гений и богиня - Олдос Хаксли

ощущения, переживания, мысли и воспоминания интересовали Молли не больше, чем куски руды. Они приобретали ценность лишь тогда, когда искусство и разработанная техника разговора превращали их в остроумные словечки и красиво построенные фразы. Закат нравился ей потому, что она могла сказать о нем: «Это похоже на сочетание бенгальских огней, Мендельсона, сажи и клубники со сливками», или весенние цветы: «Когда смотришь на них, чувствуешь себя так, точно выздоравливаешь от гриппа. Не правда ли?» И, доверчиво склоняясь к собеседнику, она повторяла свой риторический вопрос: «Не правда ли?» Вид на далекие горы во время грозы нравился ей тем, что он напоминал толедские пейзажи Эль Греко. Что же касается любви – да, конечно, главным ее достоинством было в глазах Молли то, что о ней можно разговаривать без конца.

Она как раз говорила о ней с Филипом Куорлзом – говорила о ней в продолжение целого часа, анализируя себя, излагая свои переживания, расспрашивая Филипа о его прошлом и его чувствах. Он отвечал ей неохотно и с трудом: он терпеть не мог говорить о себе и это удавалось ему очень плохо.

– Не правда ли, – говорила она, – самое увлекательное в любви то, что открываешь в себе много такого, о чем и не подозревал раньше?

Филип покорно согласился.

– Я и понятия не имела, что могу испытывать к кому-нибудь материнские чувства, пока не вышла за Жана. Я так волнуюсь, когда он промочит ноги.

– Я тоже очень беспокоился бы, если бы вы промочили ноги, – сказал Филип, стараясь быть галантным. «Как глупо!» – подумал он. Он не был силен по части галантности. Ему хотелось, чтобы цветущая сливочная красота Молли меньше привлекала его. Будь она уродом, он не сидел бы здесь как дурак.

– Как это мило с вашей стороны, – сказала Молли. – Скажите мне, – продолжала она, склоняясь к нему и выставляя напоказ лицо и грудь, – почему я вам нравлюсь?

– Разве это не ясно без слов? – ответил он.

Молли улыбнулась.

– А вы знаете, почему Жан считает меня единственной женщиной, которую он мог полюбить?

– Нет, – сказал Филип и подумал, что она необыкновенно хороша – величественная, как Юнона.

– Потому что, по его словам, я единственная женщина, не подходящая под определение Бодлера – le contraire du dandy[59]. Помните это место в «Mon Coeur Mis à Nu»?[60] La femme a faim et elle veut manger; soif, et elle veut boire. La femme est naturelle, c’est-à-dire abominable. Aussi est-elle…[61]

Филип прервал ее.

– Вы пропустили одну фразу, – сказал он со смехом. – Soif – et elle veut boire. А дальше: Elle est en rut, et elle veut être… В издании Крепе это слово выпущено, но, если вам угодно, я могу его повторить[62].

– Нет, благодарю вас, – сказала Молли, чувствуя себя выбитой из колеи. Ее прервали; испытанный разговорный гамбит был испорчен. Она не привыкла к людям, так хорошо знакомым с французской литературой. – Это несущественно.

– Разве? – Филип поднял брови. – Сомневаюсь.

– Aussi est-elle toujours vulgaire, – поспешно вернулась она к тому месту, на котором ее прервали, – c’est-à-dire le contraire du dandy[63]. Жан говорит, что я единственная женщина-денди. А как по-вашему?

– Боюсь, что он прав.

– Почему «боюсь»?

– Пожалуй, мне не слишком нравятся денди. Особенно женского пола. – «Женщина, использующая красоту своей груди, чтобы заставить вас восторгаться ее умом, – недурной тип для романа, – подумал он, – но в частной жизни такие женщины утомительны, очень утомительны». – В женщинах я предпочитаю естественность, – добавил он.

– Какой смысл быть естественной, если не обладаешь достаточным искусством, чтобы делать это в совершенстве, и достаточным даром самонаблюдения, чтобы оценить, насколько это тебе удается? – Молли была довольна этой фразой: немножко отделать ее, и получится идеальное bon mot. – Любить кого-нибудь имеет смысл только тогда, когда знаешь точно, что именно чувствуешь, и умеешь это выразить.

– Не вижу в этом большого смысла, – сказал Филип. – Чтобы наслаждаться цветами, не нужно быть ботаником или художником. И точно так же, дорогая Молли, не нужно быть Зигмундом Фрейдом или Шекспиром, чтобы наслаждаться вами. – И, быстро подвинувшись к ней, он обнял ее и поцеловал.

– Что вы вообразили? – воскликнула она в полном смятении, отталкивая его.

– Ничего не воображал, – сердито ответил он с противоположного конца дивана. – Я ничего не воображаю: я просто хочу вас. – Он чувствовал себя в унизительном, нелепом положении. – Но я совсем забыл, что вы монахиня.

– Вовсе я не монахиня, – запротестовала она. – Я просто цивилизованная женщина. Что у вас за дикарские манеры – набрасываться на женщину и тискать ее! – Она поправила растрепавшийся локон и начала развивать тему о платонической любви и о том, как она способствует духовному росту. Чем более платоничны отношения между влюбленными мужчиной и женщиной, тем интенсивнее живет их сознание. – Что проигрывает тело, то выигрывает душа. Кажется, это Поль Бурже сказал в своей «Psychologie contemporaine»?[64] Конечно, романист он плохой, – добавила она, извиняясь за то, что цитирует такого старомодного и дискредитированного автора, – но как эссеист он хорош. Как по-вашему? Это сказал Поль Бурже? – повторила она.

– Вероятно, Бурже, – устало ответил Филип.

– Энергия, стремившаяся выявиться в физической страсти, отвлекается в другое русло и вертит жернова души. – «“Вертит жернова души”́ звучит, пожалуй, чересчур романтично, по-викториански, в духе Мередита», – подумала она. – Мы заставляем презренное тело, – поправилась она, – приводить в движение духовные турбины. Подавляемое подсознание находит выход, стимулируя сознание.

– А стоит ли стимулировать сознание? – спросил Филип, с недовольным видом разглядывая пышную фигуру на противоположном конце дивана. – По правде говоря, мне порядком надоело сознание. – Он восхищался ее телом, но она позволяла ему соприкасаться только с ее гораздо менее интересным и прекрасным умом. Он хотел поцелуев, а получал анализ переживаний и философские афоризмы. – Нестерпимо надоело, – повторил он. И немудрено, что надоело.

Молли только рассмеялась.

– Не стройте, пожалуйста, из себя доисторического пещерного человека, – сказала она. – Это вовсе не идет вам. Чтобы я поверила, что вам надоело сознание! Это вам-то! Да если вам надоело сознание, значит, вы сами себе надоели.