Контрапункт. Гений и богиня - Олдос Хаксли

более расточительный, чем мы. Сжигать тела и бросать пепел в реку! Но индусы все делают по-дурацки. Сжигают, например, коровий навоз, вместо того чтобы возвращать его в землю. А потом еще удивляются, что половина населения голодает. Для индусов придется сделать особое вычисление. Правда, у меня еще нет цифр. А тем временем попробуйте-ка вывести общий итог для всего земного шара. И другой, если вам не трудно, – для белой расы. У меня где-то записаны цифры народонаселения. Причем, разумеется, смертность будет здесь ниже средней для всего мира, по крайней мере в Западной Европе и Америке. Садитесь-ка вот здесь. На этом конце стола найдется место. – Он освободил край стола. – И вот вам бумага. А вот совсем приличное перо.

– Скажите, – еле слышно проговорил Иллидж, – ничего, если я на минутку прилягу? Я не очень хорошо себя чувствую.

XXXIV

Было почти одиннадцать часов, когда Филип Куорлз появился у Сбизы. Увидев его, Спэндрелл знаком подозвал его к столику, где он сидел с Барлепом и Рэмпионом. Филип, прихрамывая, прошел через зал и подсел к ним.

– У меня к вам поручение, – сказал Спэндрелл, – и, что еще важнее, – он порылся в кармане, – у меня ключ от вашего дома. – Он протянул ключ, объясняя, как он попал к нему. Если бы Филип знал, что произошло в его доме сегодня вечером… – Элинор уехала в Гаттенден. Она получила телеграмму. По-видимому, ребенок не совсем здоров. Она ждет вас завтра.

– Черт возьми! – сказал Филип. – Но у меня завтра целый ворох дел. А что такое с мальчиком?

– Не указано.

Филип пожал плечами.

– Если бы было что-нибудь серьезное, моя теща не стала бы посылать телеграмму, – проговорил он, поддаваясь искушению сказать что-нибудь забавное. – Она всегда так. К воспалению обоих легких она относится совершенно спокойно и ужасно волнуется по поводу головной боли или расстройства желудка. – Он прервал свою речь, чтобы заказать омлет и полбутылки мозеля. «А ведь в самом деле, – подумал Филип, – у мальчика последнее время был далеко не цветущий вид». Он почти жалел, что поддался искушению. К тому же то, что он сказал, было вовсе не забавным. Стараться быть забавным – это был главный недостаток его как писателя. Его книги стали бы гораздо лучше, если бы он меньше боялся быть скучным. Он погрузился в мрачное молчание.

– Ох уж эти дети! – сказал Спэндрелл. – Стоит с ними связаться…

– И все-таки, должно быть, чудесно иметь ребенка, – сказал Барлеп с приличной случаю проникновенностью. – Мне часто хочется…

– Но еще чудеснее самому быть ребенком, – прервал его Рэмпион. – Я хочу сказать, когда человек на самом деле уже взрослый. – Он ухмыльнулся.

– А как вы воспитываете своих детей? – спросил Спэндрелл.

– Стараюсь обращать на них как можно меньше внимания. К сожалению, им приходится ходить в школу. У меня единственная надежда – что они будут учиться скверно. Было бы просто ужасно, если бы из них получились маленькие профессоришки, начиненные знаниями и выводящие на прогулку, как собачек, свои маленькие абстрактные обобщеньица. Но они, вероятно, такими и станут. Назло мне. Дети все делают назло своим родителям. Не нарочно, разумеется, а бессознательно. Просто потому, что иначе они не могут, потому, что родители слишком далеко зашли в одном направлении, и природа ведет детей назад, стараясь восстановить равновесие. Да, да, так оно и будет. Эти чертенята станут профессорами. Мерзкими маленькими учеными. Вроде вашего приятеля Иллиджа, – сказал он, обращаясь к Спэндреллу; Спэндрелла при упоминании этого имени передернуло, и он сейчас же рассердился на себя за это. – Мерзкие маленькие мозги, изо всех сил старающиеся подавить сердце и внутренности.

Спэндрелл улыбнулся своей многозначительной иронической и несколько театральной улыбкой.

– Юному Иллиджу так и не удалось подавить свое сердце и внутренности, – сказал он. – По крайней мере, полностью не удалось.

– Конечно. Да это и никому не удается. Единственное, что можно сделать с этими живыми органами, – это превратить их в требуху. А зачем это нужно? Ради вороха идиотских знаний и бессмысленных обобщений.

– Которые сами по себе очень забавны, – сказал Филип, нарушая молчание, чтобы заступиться за интеллект. – Делать обобщения и приобретать знания – одно из приятнейших развлечений. Для меня, по крайней мере. – И Филип принялся развивать свою гедонистическую апологию интеллектуальной жизни. – Так зачем же так ополчаться против наших маленьких забав? – закончил он. – Вы ведь не нападаете на гольф, так зачем же нападать на спорт «высоколобых»?

– Но ведь он совершенно бесполезен, – сказал Рэмпион. – Дерево познают по его плодам. Гольф вообще не приносит плодов, а если приносит, то они безвредны или даже полезны. Здоровая печень, например, – прекрасный плод. Тогда как плоды интеллектуализма – Боже мой! – Он скорчил гримасу. – Посмотрите на них. Вся наша индустриальная цивилизация – вот его плод. Утренние газеты, радио, кино – все его плоды. Танки и тринитротолуол. Рокфеллер и Монд – тоже плоды. Вот к чему привела организованная система профессионального интеллектуализма, господствовавшая последние двести лет. И после этого вы спрашиваете, почему я не одобряю ваших развлечений! Знаете, откровенно говоря, бой быков и то лучше. Можно ли сравнивать мучения нескольких животных и озверелое состояние нескольких сот зрителей с разрушением, гниением, гибелью всего мира? А ведь именно к этому привели вы, высоколобые, тем, что превратили свои развлечения в профессию.

– Полно, полно, – сказал Филип. – Вы рисуете чересчур мрачную картину. И даже если вы правы, все равно нельзя сваливать на высоколобых ответственность за применение, которое другие люди нашли результатам их деятельности.

– Но ответственность за это несут они. Потому что они всех остальных воспитывают в своих проклятых интеллектуалистских традициях. В конце концов, все остальные – тоже высоколобые, только в другой области. Делец – тот же ученый, только он немножечко глупее настоящего ученого. Он ведет такую же интеллектуально одностороннюю жизнь, как ученый. Результат такой жизни – внутреннее психологическое вырождение. Плод наших развлечений – это не только внешняя аппаратура нашей индустриальной цивилизации, это также и внутреннее гниение: инфантильность, вырождение, все виды безумия и возврата к первобытному прошлому. Нет, нет, избавьте меня от ваших драгоценных умственных забав. Меньше было бы вреда, если бы вы играли в гольф.

– Но истина?