Контрапункт. Гений и богиня - Олдос Хаксли

– А я почем знаю? – нетерпеливо сказал Рэмпион. Мэри всегда считала, что он каким-то сверхъестественным, волшебным чутьем знает решительно все. Ее вера иногда забавляла и радовала его, а иногда раздражала. – Что я, по-твоему, духовник Спэндрелла, что ли?

– Да чего ты, собственно, кипятишься?

– Ты бы лучше спросила, – сказал Рэмпион, – как тут можно не кипятиться? Конечно, легко сохранять душевное равновесие, когда живешь все время с закрытыми глазами, в каком-то полусне. Тогда как если бы люди все время бодрствовали – Господи ты Боже мой! – они бы только и делали, что били все время от злости посуду. – И он большими шагами направился в мастерскую.

Спэндрелл медленно удалялся от Челси вдоль реки по направлению на восток, снова и снова повторяя про себя начальные аккорды лидийской мелодии из «Heilige Dankgesang». Снова и снова. Над спокойной рекой подымалась горячая дымка. Музыка была как вода в иссушенной зноем стране. После долгих лет засухи – родник, источник. Прогремела машина для поливки улиц, таща за собой искусственный ливень. Свежий аромат исходил от увлажненной пыли. Эта музыка – доказательство, как он сказал Рэмпиону. В водосточном желобе маленький поток стремил смятую коробку от папирос и кусок апельсиновой кожуры к водостоку. Спэндрелл перестал насвистывать. Вот он, подлинный ужас: вывозка мусора – и больше ничего. Так же грязно и противно, как чистить отхожее место. Совсем не страшно – только бессмысленно, неописуемо бессмысленно. Музыка – это доказательство: Бог существует. Но только до тех пор, пока звучат скрипки. А когда смычки отняты от струн, тогда что? Мусор и бессмыслица – безысходная чушь.

На Воксхолл-Бридж-роуд он купил на шиллинг почтовой бумаги и конвертов. Заплатив за чашку кофе и сдобную булочку, он приобрел право сидеть за столиком в кафе. Огрызком карандаша он написал: «Главному секретарю Союза свободных британцев. Милостивый государь, завтра, в среду, в пять часов пополудни убийца Эверарда Уэбли будет находиться в доме № 37 по Кэтскил-стрит, Ю.3.7. Квартира на третьем этаже. По-видимому, он откроет дверь сам. Он вооружен и готов на все».

Перечитывая письмо, он вспомнил те анонимные письма (написанные красными чернилами, чтобы было похоже на кровь: влияние рассказов из «Б.О.П.») при помощи которых он со своим приятелем Покингхорном-младшим, таким же девятилетним юнцом, как он сам, пытался запугать мисс Вил, кастеляншу в начальной школе. Их выследили и сообщили старшему учителю. Носастый дал им каждому по три удара по мягкому месту. «Он вооружен и готов на все» – это чистейший Покингхорн. Но если не написать этого, они не возьмут с собой револьверов. А ведь тогда ничего не выйдет. Ничего не выйдет. Ну что ж, пошлем так. Он сложил бумагу и заклеил конверт. Полнейшая глупость, не говоря уж о том, что полнейшая гнусность и бессмыслица. Он написал адрес.

– Ну, вот и мы, – сказал Рэмпион, когда на следующий день Спэндрелл открыл ему дверь. – А где же Бетховен? Где же ваше пресловутое доказательство существования Бога и превосходства христианской морали?

– Вот здесь. – И Спэндрелл провел их в гостиную. На столе стоял патефон. Около него в беспорядке лежало несколько пластинок. – Вот это – начало анданте, – продолжал Спэндрелл, беря одну из пластинок. – Я не буду докучать вам всем квартетом. Он чудесен. Но замечательнее всего «Heilige Dankgesang». – Он завел патефон; пластинка завертелась, он опустил иголку мембраны на пластинку. Прозвучала долгая нота скрипки, потом другая, секстой выше, и еще одна, квинтой ниже (а в это время вступила вторая скрипка, начавшая с исходной ноты первой), потом поднялась на октаву и тянула ноту два долгих такта.

Прошло более ста лет с тех пор, как Бетховен, совершенно глухой, услышал в своем воображении музыку струнных инструментов, выражавшую его затаенные мысли и чувства. Он покрыл нотными знаками несколько листов разлинованной бумаги. Столетием позже четверо венгров воспроизвели по отпечатанной копии с каракулей Бетховена музыку, которую Бетховен слышал только в своем воображении. Спиральные бороздки на шеллаковой поверхности запечатлели их игру. Материализованное воспоминание вращалось, игла скользила по бороздкам, и звучащие символы мыслей и переживаний Бетховена трепетали в воздухе, сопровождаемые еле слышным царапаньем, которое как бы передавало глухоту Бетховена. Медленно, медленно развертывалась мелодия. Архаические лидийские гармонии наполняли воздух. Это была бесстрастная музыка, прозрачная и чистая, как тропическое море, как горное озеро. Водная гладь над водной гладью, покой, проходящий над покоем, – совершенная гармония бесчисленных необъятных равнин и зеркально-гладких огромных озер, контрапункт безоблачных ясностей. Всюду прозрачность и свет, ни тумана, ни тусклого сумрака. Покой тихого и радостного созерцания, а не сон, не дремота. Это была та ясность духа, которая наполняет человека, выздоравливающего после горячки, когда он чувствует, что вновь рождается в безмятежно прекрасном мире. Но – жизнь было имя этой горячки, и он вновь рождался не в здешнем мире: красота была неземной, ясность духа была миром Господним. В сплетении лидийских мелодий открывались небеса.

И после того, как на протяжении тридцати медленных тактов строились небеса, характер музыки внезапно изменился. Из архаической она стала современной. На смену лидийским напевам пришла та же мелодия, но переведенная в мажорную тональность. Темп ускорился. Теперь мелодия скакала и прыгала по земным горам, а не по райским высям.

– «Neue Kraft fühlend»[77]. – Спэндрелл шепотом процитировал программу. – Он чувствует себя сильнее; но музыка уже не такая небесная, как прежде.

На протяжении пятидесяти тактов повторялась эта новая, более быстрая мелодия; потом она кончилась скрипом иглы о пластинку. Спэндрелл снял мембрану и остановил патефон.

– Лидийский лад снова начинается на обратной стороне, – объяснил он, заводя патефон. – А потом опять идет эта быстрая штука в a-dur’e. А затем снова лидийский лад до самого конца, с каждым тактом все лучше и лучше. Не правда ли, это чудесно? – обратился он к Рэмпиону. – Не правда ли, это доказательство?

– Чудесно, – согласился тот. – Но единственное, что доказывает эта музыка, – это что больные люди бывают очень слабыми. Это творчество человека, утратившего свое тело.

– Но нашедшего свою душу.

– О, еще бы, – сказал Рэмпион, – больные люди живут интенсивной духовной жизнью. Но это оттого, что они не совсем люди. По той же самой причине скопцы такие мастера по части духовной любви.

– Но ведь Бетховен не был скопцом.

– Знаю. Но чего ради он старался