Контрапункт. Гений и богиня - Олдос Хаксли

Баальбек перед моим мысленным взором уступил место университету в Беркли, бесшумно качающийся колокол темных волос – седому пучку, а нежное девичье лицо – иссохшим чертам стареющей женщины. Видимо, она болела уже тогда.

– Я был в Афинах, когда она умерла… – произнес я вслух.

– Помню. Жаль, что тебя не оказалось рядом, – помолчав, добавил Риверс. – Ради нее – она тебя очень любила. Да и тебе было бы не лишним. Умирание – искусство, и в наши годы пора им овладеть. Чрезвычайно полезно понаблюдать за тем, кто в этом что-то смыслит. Элен знала, как надо умирать, потому что умела жить – здесь и сейчас, во славу Господа. А это неминуемо влечет за собой смерть – здесь и сейчас, и завтра, и умирание собственного жалкого «я». Живя, как только и следует жить, Элен постепенно умирала – каждый день понемногу. Когда настал день окончательного расчета, практически все было выплачено. Кстати, – помолчав, добавил он, – минувшей весной я сам подошел совсем близко к последней черте. Если бы не пенициллин, я бы сейчас с тобой не разговаривал. Пневмония – бич стариков. Только теперь они научились тебя воскрешать, чтобы ты мог вдоволь насладиться атеросклерозом или аденомой простаты. Я живу, так сказать, посмертно. Все, кроме меня, умерли, да и мне недолго осталось. Если я начну рассказывать, как все было, выйдет история о привидениях из уст самого привидения. А ведь сегодня Рождественский сочельник – самое время для таких историй. К тому же ты мой старинный друг, и что мне за дело, даже если ты вставишь это в свой роман?

Его крупное, изрытое морщинами лицо осветилось добродушной иронией.

– Если ты против, я обещаю, что не буду об этом писать, – уверил его я.

На сей раз Риверс открыто рассмеялся.

– «Когда в крови огонь, сгорают клятвы, как солома», – процитировал он «Бурю» Шекспира. – Я скорее доверил бы своих дочерей Казанове, чем свои тайны – сочинителю. Творческое пламя горит жарче плотского. Клятвы литераторов пылают ярче, чем супружеские либо монашеские.

Я начал было возражать, да он не слушал.

– Если бы я до сих пор хотел хранить тайну, то не стал бы тебе рассказывать. Только прошу: коль уж дойдет до публикации, не забудь вставить обычное примечание. Ну, как водится: любое сходство с реальными людьми, живыми или умершими, – чистая случайность. Чистейшая! А теперь вернемся к Маартенсам. Постой, у меня где-то была фотография.

Он выбрался из кресла, подошел к письменному столу и выдвинул ящик.

– Мы все: Генри, Кэти, детишки и я. Каким-то чудом нашлась там, где я и думал, – пошуршав бумагами, удивился он, протягивая мне выцветший снимок. Перед деревянным летним коттеджем стояли трое: тщедушный седой человечек с орлиным носом, молодой гигант в рубашке без пиджака, а между ними – смеющаяся белокурая валькирия, статная, с высокой грудью, в нелепой узкой юбке. В ногах у взрослых сидели дети: мальчик лет девяти-десяти и девочка-подросток с косичками.

– Какой он старый! – вырвалось у меня. – Похож скорее на дедушку своих детей.

– Ага, и при этом в пятьдесят шесть лет до того не приспособлен к жизни, что Кэти считала его своим младшим ребенком.

– Тяжелый случай кровосмешения.

– Тем не менее это всех устраивало. Классический пример долговременного симбиоза. Он жил за ее счет, и она, воплощение материнства, великодушно это позволяла.

Я вновь посмотрел на фото.

– Удивительное смешение стилей! Маартенс – чистая готика, его жена – вагнеровская героиня, дети точно сошли со страниц миссис Моулсворт[81]. А ты, ты… – Я поднял глаза на изборожденное морщинами грубоватое лицо по другую сторону камина и вновь перевел взгляд на снимок. – Уж и запамятовал, каким красавцем ты был в молодости. Римская копия Праксителя.

– А может, все-таки оригинал? – взмолился он.

Я покачал головой.

– Посмотри на нос. А лепка челюсти! Нет, это не Афины, это Геркуланум. К счастью, девушек не интересует история искусства. Для практических амурных целей ты был неотличим от оригинала, настоящий греческий бог.

Риверс поморщился.

– Разве что с виду. Если ты думаешь, что я мог играть эту роль… – задумчиво произнес он и покачал головой. – У меня не было ни Леды, ни Дафны, ни Европы. Не забывай, в те времена я представлял собой типичный образец удручающе неправильного воспитания. Сын лютеранского священника, а по достижении двенадцати лет – единственное утешение овдовевшей матери. Да, единственное, несмотря на то, что она считала себя ревностной христианкой. Малыш Джонни занимал в ее сердце первое, второе и третье места, Бог не входил даже в тройку призеров. Понятно, единственному утешению не оставалось ничего, кроме как стать образцовым сыном, первым учеником, неутомимым стипендиатом, который тяжким трудом пробивает себе путь в колледж и университет, не имея времени на более утонченные занятия, чем футбол или кружок хорового пения, на что-то более просветляющее, чем еженедельная проповедь преподобного Уигмана.

– Неужели девушки позволяли тебе их не замечать? С такой-то наружностью? – указал я на кудрявого атлета на снимке.

Риверс помолчал немного и ответил вопросом на вопрос:

– Твоя матушка когда-нибудь говорила тебе, что самый чудесный свадебный подарок, который может преподнести мужчина своей невесте, – это его девственность?

– К счастью, нет.

– А моя говорила. Более того, она делала это на коленях, произнося импровизированную молитву. Ей блестяще удавались импровизированные молитвы, – заметил он в скобках. – В этом деле она могла заткнуть за пояс даже моего отца. Ее речь, изобилующая витиеватыми оборотами, лилась еще более гладко и плавно. Она могла обсуждать наши финансовые дела или укорять меня за нежелание есть пудинг из тапиоки в оборотах, дословно воспроизводящих Послание к евреям. Ее молитвы являли собой феноменальный образчик лингвистической виртуозности. На свою беду, я не мог рассматривать их с такой точки зрения, ведь этот торжественный спектакль разыгрывала моя мать. Я должен был принимать сказанное ею перед Богом с благочестивой серьезностью. Особенно когда она затрагивала столь щепетильную тему. Можешь не верить, но в свои двадцать восемь я продолжал хранить вышеупомянутый свадебный подарок для будущей невесты.

Наступила тишина.

– Бедный Джон, – сказал наконец я.

Он покачал головой.

– Скорее бедная моя матушка. Она идеально все распланировала. Должность младшего преподавателя в своем же университете, затем – ассистента профессора, а там и профессура не за