Контрапункт. Гений и богиня - Олдос Хаксли

«Мы можем чем-то помочь?»

Девочка покачала головой.

«Я смотрела в Британской энциклопедии. Там написано, что астма – это не смертельно».

Увидев, что меня это не успокоило, она пожала худенькими плечиками и сказала:

«Вообще-то, к этому постепенно привыкаешь».

Риверс усмехнулся, смакуя воспоминание.

– Вообще-то, к этому постепенно привыкаешь, – повторил он. – Пятьдесят процентов «Утешения философией»[83] в пяти словах. А оставшиеся пятьдесят можно выразить еще пятью: когда ты умер, это конец. Или, если хочешь, добавь еще одно: когда ты умер, это не конец.

Он встал и пошевелил угли в камине.

– Так я познакомился с Маартенсами, – сказал он, положив на кучу тлеющих углей дубовое полено. – Довольно скоро я ко всему привык. В том числе и к астме. Нет ничего легче, чем привыкнуть к чужой астме. После двух или трех приступов у Генри я воспринимал их так же спокойно, как все остальные. Вот он задыхается, чуть не помирает, а через минуту уже бодр и весел – разливается соловьем о своей любимой квантовой механике. И эти спектакли продолжались до восьмидесяти семи лет. Я, например, – добавил он, в последний раз ткнув кочергой полено, – буду считать, что повезло, если доживу до шестидесяти семи. Я всегда был здоровяком. Про таких говорят: силен как бык. Ни дня не болел – и вдруг – бац, атеросклероз, или хлоп – почечная недостаточность. А такие, как старина Генри – «трость, ветром колеблемая», живут себе до ста лет, сетуя на слабое здоровье[84]. И не просто жалуются, а по-настоящему страдают. Астма, дерматит, всякие неполадки с животом, беспричинная утомляемость, тяжелейшие депрессии. У него в кабинете стоял шкафчик, под завязку набитый флакончиками с гомеопатическими средствами, и второй такой же – в лаборатории. Он никогда не выдвигался из дома, не захватив с собой рус токс, карбо вег, брионию и кали фос. Скептически настроенные коллеги подтрунивали над Генри за его пристрастие к лекарствам, разбавленным до такой степени, что в каждой пилюле содержится не больше молекулы действующего вещества.

Но Генри был не так прост. Чтобы обосновать гомеопатию, он разработал целую теорию нематериальных полей, полей чистой энергии, существующих отдельно от тел. В те времена это звучало абсурдно. Только не забывай, он ведь был гением. Многие из его абсурдных идей начинают обретать смысл лишь сейчас. Еще несколько лет – и их будут считать самоочевидными.

– Что мне интересно, – вмешался я, – так это неполадки с животом. Помогали ему эти пилюльки?

– Генри дожил до восьмидесяти семи, – пожал плечами Риверс и опустился в кресло.

– А без гомеопатии прожил бы он так долго?

– Типичный пример бессмысленного вопроса, – ответствовал Риверс. – Мы не можем воскресить Генри Маартенса и заставить его прожить точно такую же жизнь, только без гомеопатии. А следовательно, никогда не узнаем, как повлияло самолечение на продолжительность его жизни. А коль скоро у нас нет обоснованного ответа, то вопрос не имеет смысла. Вот почему, – добавил он, – историю нельзя считать наукой – мы ведь не можем проверить истинность своих предположений. Отсюда вытекает полная бесполезность всех этих книг. И все равно приходится их читать, иначе как выбраться из беспорядочного нагромождения фактов? Разумеется, это неправильно, однако лучше идти неверной дорогой, чем совсем заблудиться.

– Не слишком обнадеживающий вывод, – рискнул заметить я.

– А другого не дано, во всяком случае в нынешних условиях.

Риверс помолчал немного и продолжил рассказ:

– Так вот, я привык к астме Генри, влился в семью, усвоил их жизненный уклад. Стал до такой степени своим, что, когда через месяц нашел недорогую и не слишком жуткую квартиру, они меня просто не отпустили.

«К нам приехали, у нас и оставайтесь», – сказала мне Кэти, и старушка Бьюла ее поддержала.

И Тимми тоже, и Рут – правда, со скрипом, поскольку в силу возраста и характера принимала в штыки все, с чем соглашались остальные. Даже великий человек вынырнул на мгновение из своего мира грез и проголосовал за то, чтобы я остался. Это решило дело. Я прочно обосновался в их доме, стал почетным членом семейства Маартенсов. Я был несказанно счастлив, – помолчав, продолжал Риверс, – хотя мне не давало покоя странное чувство, будто что-то здесь не так. Довольно скоро я понял, в чем дело. Моя счастливая жизнь в семействе Маартенсов означала предательство по отношению к матери. Это было своего рода признанием, что, живя с ней, я ничего не испытывал, кроме постоянного давления и хронического чувства вины. Теперь же, влившись в семью этих язычников, я испытывал не просто счастье, а блаженство; у меня даже появилось, как ни странно, что-то вроде религиозного чувства. Я впервые понял, о чем на самом деле говорится в Посланиях. Возьмем, скажем, благодать – она переполняла меня до краев. Обновление духа – я испытывал его каждую минуту, хотя при жизни с матерью это были для меня мертвые, ничего не значащие древние слова. Или взять, к примеру, Послание к коринфянам, тринадцать. Как насчет Веры, Надежды, Любви? Не хочу хвастаться, но у меня все это было. Прежде всего – вера. Спасительная вера во Вселенную и в ближнего своего. Что касается другой веры – ее простой, лютеранской разновидности, которую я, к гордости моей бедной матушки, пронес нетронутой, вместе с невинностью, через все соблазны студенческой жизни…

Он пожал плечами.

– Нет ничего проще нуля. Именно нулю, как я неожиданно понял, равнялась моя простая вера в течение последних десяти лет. В Сент-Луисе я обрел подлинную веру в истинное добро, и еще – надежду, перерастающую в твердое убеждение, что все всегда будет прекрасно. А вместе с надеждой и верой меня переполняла любовь.

Как можно испытывать привязанность к человеку вроде Генри – столь оторванному от жизни, что он едва знал, кто я такой, столь эгоистичному, что и не хотел знать? Его невозможно было любить – а я любил. И не только по очевидным причинам: он был великим ученым, и, работая с ним бок о бок, я с каждым днем становился умнее и прозорливее. Я восхищался им не только в лаборатории, я любил его за те же самые качества, что делали его невообразимым чудовищем. В те дни меня настолько переполняли чувства, что я полюбил бы крокодила или осьминога. Мы читаем