Контрапункт. Гений и богиня - Олдос Хаксли

Только на сей раз кристалл страха был не больше камешка в дешевом колечке для помолвки. Мысль о смерти и разложении, чью сладкую горечь смаковала Рут накануне, теперь служила лишь приправой, которая усиливала опьяняющий вкус жизни.

«Он корчится, корчится…» – повторила Рут, вновь ткнула соломинкой зеленую гусеницу и запела во весь голос в приливе чувств «Если бы ты была единственной на свете».

– К слову, – добавил Риверс, – эта дурацкая песенка сопровождала всякую крупную резню в истории. Ее придумали во время Первой мировой войны, вспомнили во Вторую мировую и периодически распевали, когда шла кровавая бойня в Корее. Почему-то в периоды разгула макиавеллиевской политики и жесточайшего насилия люди впадают в сентиментальность. Должны ли мы испытывать за это благодарность? Или еще больше разочароваться в человечестве? Не понимаю, а ты?

Я покачал головой.

– Так вот, – продолжал он, – Рут начала петь «Если бы ты была единственной на свете», а следующую строчку изменила на «а я – гнусной пастью», затем вдруг оборвала песню и бросилась к увязавшемуся за нами кокер-спаниелю Грампусу. Тот увернулся и помчал через луг, а Рут бежала следом. Я пошел за ними шагом, а когда наконец догнал, девочка поднялась на небольшой холмик, а пес тяжело дышал у ее ног. Она стояла на ветру, точно миниатюрная статуя Ники Самофракийской. Волосы развевались вокруг разгоряченного личика, юбка хлопала по ногам, точно знамя, тонкая блузка облепила худенькое, плоское, почти мальчишеское тельце. Она закрыла глаза и шевелила губами, беззвучно произнося какое-то восторженное заклинание или призыв. Когда я приблизился, пес повернул голову и завилял обрубком хвоста, но Рут была слишком далеко, чтобы меня услышать. Беспокоить ее казалось кощунством. Я остановился в нескольких метрах и сел на траву. На губах девочки играла блаженная улыбка, лицо сияло внутренним светом. Внезапно его выражение изменилось. Она негромко вскрикнула, открыла глаза и испуганно огляделась по сторонам.

«Джон! – облегченно воскликнула она, заметив меня, подбежала и присела рядышком. – Как хорошо, что вы здесь! И мой милый Грампус. Я уж было подумала…»

Остановившись на полуслове, она потрогала указательным пальцем свое лицо.

«Я такая же, как была?» – спросила она.

«Такая же, – заверил я девочку, – точь-в-точь».

Она рассмеялась – не весело, а скорее с облегчением.

«Меня чуть не унесло», – призналась она.

«Куда?» – спросил я.

«Не знаю. Этот ветрище. Дует и дует. Все выдул из головы – вас, и Грампуса, и всех, всех, всех, дом, и школу, все, что я знала и любила. Все выветрилось, ничего не осталось, кроме ветра и ощущения, что я жива. Они стали сливаться в одно и тоже чуть не улетели. Если бы я не удержалась, этому не было бы конца. Я перелетела бы через горы и океан прямо в одну из тех черных дыр среди звезд, что мы видели прошлым вечером».

Она вздрогнула.

«Как вы думаете, я могла умереть? – спросила она. – Или впасть в каталепсию, и все решили бы, что я умерла, и такая просыпаюсь в гробу…»

Она опять вернулась к Эдгару По. На следующий день Рут показала мне свои жалкие, нескладные вирши, в которых все вечерние ужасы и утренние восторги свелись к уже знакомым мне темницам и гробницам. Какая пропасть лежит между впечатлением и запечатлением! Что за горькая ирония судьбы: испытывать чувства, достойные пера Шекспира, и выражать их (если тебе не выпал один шанс из миллионов действительно родиться Шекспиром) на языке коммивояжеров, малолеток или школьных учителей. Мы занимаемся алхимией наоборот – прикасаясь к золоту, делаем из него свинец. Берем чистую поэзию чувств и превращаем в словесную требуху и помои.

– А не слишком ли ты высокого мнения о наших чувствах? – усомнился я. – Прямо-таки сплошное золото и чистая поэзия?

– По сути золото, – убежденно ответил Риверс. – Поэзия по своей внутренней природе. Конечно, все мы погрязаем в требухе и помоях, изливаемых выразителями общественного мнения, и невольно загрязняем свои впечатления. Каждый человек строит свой мир согласно собственным представлениям, которые на самом деле навязаны извне. Поэтому его мир состоит из наименьших общих знаменателей культурной среды. Тем не менее внутренняя поэзия всегда живет в человеке.

– Даже в стариках?

– Да. Разумеется, при условии, что они способны восстанавливать свою утраченную невинность.

– А можно спросить, тебе это удается?

– Хочешь – верь, хочешь – нет, порой удается. Вернее будет сказать, что иногда это происходит. Вот, к примеру, вчера, когда я играл с внуком. Буквально за минуту – свинец превратился в золото, напыщенные нравоучительные помои – в поэзию, такую, какой была вся моя жизнь с Маартенсами. Каждое мгновение.

– И в лаборатории тоже?

– Там я пережил самые прекрасные минуты, – ответил он. – Ведение записей, настройка приборов, споры и обсуждения. Все вместе это было чистой поэзией, в духе Феокрита и Вергилия. Четверка молодых ученых в роли козопасов и Генри – патриарх, обучавший нас секретам мастерства. Он рассыпал перлы мудрости, прял бесконечную пряжу историй о новом пантеоне теоретической физики. Ударяя по струнам лиры, воспевал превращение земной материи в божественную энергию. Превозносил безнадежную любовь электрона к своему ядру, восхвалял квант и туманно намекал на тайны неопределенности. То была настоящая идиллия. Не забывай, тогда физики еще могли не обременять себя чувством вины. Ничто не мешало нам верить, что мы трудимся во славу Господню. Теперь с этим утешительным самообманом покончено. Тебе платит военно-морское ведомство, за тобой следит ФБР. Они ни на минуту не позволят забыть, чем ты занимаешься. Ad majorem Dei gloriam?[90] К вящей славе Господней? Не будь идиотом! Ad majorem hominis degradationem. К вящей деградации человечества – вот для чего ты работаешь.

Однако в двадцать первом году адских машин еще не изобрели. Мы, горсточка наивных идеалистов, наслаждались ничем не запятнанной радостью научного поиска. А когда трудовые радости заканчивались, я отвозил Генри домой, где меня ждали другие. То Тимми не мог решить задачу на пропорции, то Рут упорно отказывалась понимать, почему квадрат гипотенузы всегда равен сумме квадратов катетов. «В данном случае я согласна, но почему всегда?» Они обращались за помощью к отцу, но Генри так долго прожил в мире высшей математики, что забыл арифметику, а Евклид представлял для него интерес только в