Контрапункт. Гений и богиня - Олдос Хаксли

в юную деву с намечающейся грудью, которую носила трепетно и осторожно, точно стала обладательницей двух ценных, но весьма опасных и непредсказуемых зверьков. Видно было, что грудь для нее – предмет гордости и стыда, источник острого удовольствия и вместе с тем чувства вины. Как невозможно груб наш язык! Умалчивая о физиологической составляющей чувств, ты грешишь против истины. А стоит о ней заикнуться, уподобляешься грубияну и цинику. Будь то страсть или тяга мотылька к свету, нежность, обожание или романтическое томление – любовь всегда сопровождается изменениями в нервных окончаниях, коже, слизистых оболочках, железистых и эректильных тканях. Кто этого не признает, тот лжец. А тех, кто об этом говорит, клеймят, как развратников. В этом повинна наша жизненная философия; а наша жизненная философия – неизбежный побочный продукт языка, который пытается разделить неразделимое. Он разделяет и одновременно оценивает. Одна сторона явления хороша, другая плоха. «Не судите, да не судимы будете». Однако природа языка такова, что не судить мы не можем. Нам необходим другой набор слов. Нужны слова, которые смогут выразить естественное единство явлений. Слизисто-духовный, к примеру, или дерматолюбие. А чем плоха мастоноэтика? Или нутрософия? Разумеется, их следует перевести из разряда невразумительных научных терминов в категорию слов, применяемых в повседневной речи или даже в поэзии. Как трудно, не имея этих несуществующих слов, обсуждать столь простой и очевидный случай, как метания Рут. Лучшее, что можно сделать, – это бултыхаться в метафорах. Мы имеем дело с концентрированным раствором чувств, который может выпасть в кристаллы под влиянием внутренних и внешних факторов. Слова и события попадают в этот психофизиологический бульон, заставляя его собираться в сгустки эмоций и переживаний, вызывающих определенные поступки. Затем происходят изменения в железистой ткани, и появляются очаровательные маленькие зверьки, с которыми носится ребенок, испытывая одновременно гордость и смущение. Раствор трепетных эмоций обогащен новым видом чувственности, проникающей от сосков через кожу к нервным окончаниям, в душу, в подсознание, в сверхсознание. И эти новые психофизические элементы личности приводят раствор в движение, заставляют его течь в определенном направлении – к еще неизведанным, таинственным областям любви. В этот стремящийся к любви поток волею случая попадают различные кристаллизующие вещества – слова, события, пример других людей, собственные фантазии и воспоминания, всевозможные приспособления, с помощью которых парки ткут нить человеческой судьбы. На свою беду Рут перешла от Эдгара По к Суинберну и Уайльду, от Червя-Победителя к Долорес и Саломее. Новые литературные пристрастия в сочетании с физиологическими изменениями вынудили бедную девочку намазать губы помадой и пропитать свои комбинации ароматом поддельных фиалок. Дальше – больше.

– Поддельная амбра?

– Хуже – поддельная любовь. Она убедила себя, что страстно, по-суинберновски, влюблена – как ты думаешь, в кого? В меня!

– Она что, не могла выбрать кого-нибудь более подходящего по возрасту?

– Пыталась, да не вышло, – ответил Риверс. – Мне рассказала Бьюла, которой она доверилась. Короткая и трагическая история пятнадцатилетней девочки, влюбившейся в семнадцатилетнего героя – юного футболиста, лучшего ученика школы. Она выбрала более подходящего, только на ее беду в таком возрасте два года представляют собой почти непреодолимую пропасть. Юный герой интересовался девушками, зрелость которых могла сравниться с его собственной, – восемнадцатилетними, своими ровесницами, в крайнем случае – хорошо развитыми шестнадцатилетними. Худенькая пятнадцатилетка вроде Рут могла о нем только мечтать. Она оказалась в положении викторианской девицы низкого происхождения, безнадежно влюбленной в герцога. Долгое время юноша ее просто не замечал, а когда она в конце концов осмелилась обратить на себя его внимание, то по первости удивился, а кончил грубостью. И тогда она вбила себе в голову, что влюблена в меня.

– Не понимаю. Если семнадцатилетний оказался чересчур взрослым, то почему она переключилась на двадцативосьмилетнего? Почему не на шестнадцатилетнего?

– По нескольким причинам. Футболист отверг ее публично, и выбери она в качестве замены прыщавого подростка, подруги притворно сочувствовали бы в лицо и хихикали за спиной. Поэтому любовь к другому школьнику исключалась. Да она и не знала-то никого, кроме ребят из школы и меня. У нее просто не было выбора. Если она собиралась влюбиться – к этому подталкивала ее физиология, а новый лексикон превратил любовь в категорический императив, то оставался только я. На самом деле это началось еще до отъезда Кэти в Чикаго. Я заметил несколько тревожных признаков: то вдруг покраснеет, внезапно замолчит и выбежит из комнаты посреди разговора, то ревнует и обижается, когда я предпочитаю общество ее матери. И, разумеется, эти любовные вирши, которые она, несмотря на обоюдное смущение, постоянно мне показывала. Любовь-кровь, страсти-напасти, страданья-лобзанья, томленье-забвенье…

Пока я читал, она внимательно вглядывалась мне в глаза, и то было не просто волнение неопытного поэта, который ждет суждения критика. То был тревожный, преданный взгляд обожающего спаниеля, кающейся Магдалины с полотен периода Контрреформации, добровольной жертвы, отдавшейся во власть Синей Бороды. Меня это изрядно нервировало, и я порой задумывался, не лучше ли будет для всех поговорить об этом с Кэти. Однако я рассудил, что если мои подозрения окажутся беспочвенными, меня поднимут на смех, а если я прав, это нехорошо по отношению к бедняжке Рут. Надо держать рот на замке и ждать, пока эта блажь пройдет. Лучше делать вид, что эти стихи – всего лишь литературные экзерсисы, которые не имеют ничего общего с реальностью и чувствами их автора. Так все шло, подпольно, как французское Сопротивление, как пятая колонна, до самого отъезда матери. По дороге с вокзала я гадал, что будет теперь, когда сдерживающий фактор в лице Кэти исчез. Ответ пришел уже на следующее утро: нарумяненные щеки, губы, напоминающие переспелую клубничину, и жуткие духи – от девчонки просто разило борделем.

– И, наверное, соответствующее поведение?

– Я тоже этого боялся. Как ни странно, ничего такого не происходило. Рут не чувствовала потребности играть свою новую роль; ей хватало внешних признаков. Она удовлетворялась приметами и символами высокой страсти. Пропитывая дешевыми духами свои незатейливые платьица, глядя в зеркало на свое нелепо раскрашенное лицо, она могла воображать себя Лолой Монтес[96] и не предпринимать никаких шагов, чтобы подтвердить титул.

И не только зеркало говорило ей, кем она стала; было еще и общественное мнение: зависть и насмешки изумленных подружек, скандализованные учителя, возмущенные взгляды и замечания которых подстегивали ее тайные фантазии. Вокруг она видела подтверждение тому, что познала «великую любовь», стала «роковой женщиной». Все это было так внове, так захватывающе и увлекательно, что на какое-то время, слава богу, она обо мне