Контрапункт. Гений и богиня - Олдос Хаксли

почти забыла. Кроме того, я допустил непростительную оплошность, без должной серьезности приняв ее последнее перевоплощение. Это произошло в первый же день. Спустившись к завтраку, я услышал, что Бьюла и Рут о чем-то препираются в коридоре.

«Ай-яй-яй, такая славная девушка, – увещевала ее Бьюла, – постыдилась бы!»

«Славная девушка» попыталась было привлечь меня в союзники.

«Правда, Джон, мама не будет возражать против моей косметики?»

Меня опередила Бьюла.

«Я скажу, что сделает твоя мама, – с сердитой и безжалостной прямотой заявила она, – как только увидит тебя, сядет на тахту, положит тебя на колени, снимет штанишки и задаст хорошую порку».

«Я не с тобой разговариваю, – с холодным презрением огрызнулась Рут и вновь повернулась ко мне. – Что скажете, Джон?»

Клубничные губы изогнулись в подобии соблазнительной улыбки, а глаза посмотрели на меня с еще большим обожанием, чем всегда.

«Как по-вашему?»

Из чувства самосохранения я сказал правду.

«Боюсь, что так и будет. Всыплет по первое число».

Улыбка увяла, глаза потемнели и сузились, под краской на щеках проступил естественный гневный румянец.

«Вы злой и гадкий!» – выпалила она.

«Кто здесь гадкий, хотела бы я знать», – вновь вмешалась Бьюла.

Рут нахмурилась и закусила губу, но не сочла нужным ей отвечать.

«Сколько лет было Джульетте?» – обратилась она ко мне, заранее предвкушая победу.

«Годом меньше, чем тебе», – ответил я.

Она одарила меня насмешливой торжествующей улыбкой.

«Только Джульетта не ходила в школу, – продолжал я. – Ни уроков, ни домашних заданий. Одни лишь мысли о Ромео и о косметике, хотя сомневаюсь, что она красилась. А у тебя есть алгебра, латынь и французские неправильные глаголы. Тебе дана неоценимая возможность стать в свое время образованной, культурной молодой женщиной».

Наступило долгое молчание.

«Я вас ненавижу!» – заявила наконец она.

То был вопль взбешенной Саломеи, Долорес, справедливо негодующей, что ее приняли за школьницу-малолетку. Потекли слезы. Смешиваясь с черной тушью, они проделывали жирные борозды в наслоениях пудры и румян.

«Ненавижу!» – прорыдала она и, вытерев глаза, увидела, во что превратился платок, после чего с душераздирающим криком умчалась наверх.

Через пять минут она, как ни в чем не бывало, отправилась в школу, с заново накрашенным, безмятежным лицом.

– Вот одна из причин, – заключил Риверс, – по которой наша великая влюбленная обращала так мало внимания на предмет поглощающей ее страсти, вот почему роковая женщина в первые две недели своего существования предпочитала заниматься собой, а не человеком, которому автор сценария отвел роль жертвы. Рут испытала меня и поняла, что я, к сожалению, недостоин этой роли. Она решила, что эта часть пьесы должна быть монологом. Я получил отсрочку – по крайней мере, до конца четверти. Тем временем начал чудить нобелевский лауреат.

На четвертый день своей независимости Генри улизнул на вечеринку, которую устраивала известная музыковедша с богемными вкусами. «Трости, ветром колеблемые», вроде Генри, не умеют пить, как полагается джентльменам. Чтобы опьянеть, ему с головой хватало чая и приятной беседы. Мартини превращал его в маньяка, который внезапно впадал в уныние, а в конце неизбежно начиналась рвота. Он все это знал, но живший в нем ребенок требовал утверждения своей независимости. Кэти лишь изредка позволяла Генри выпить рюмку хереса. Теперь он ей покажет, что настоящие мужчины плевать хотели на глупый сухой закон. Кот из дома – мыши в пляс. Они затевают (такова любопытная извращенность человеческой натуры) опасные и одновременно скучные игры. Проиграв и выйдя из такой игры, чувствуешь унижение, а если постараешься и выиграешь, тут же об этом жалеешь. Генри принял приглашение музыковедши, и случилось неизбежное. На втором коктейле он сделал из себя посмешище. К концу третьего держал музыковедшу за руку и рассказывал, что он – самый несчастный человек на свете. Едва начав четвертый, он опрометью бросился в ванную. И это еще не самое страшное. По дороге домой – ему почему-то взбрело в голову пройтись пешком – Генри умудрился потерять портфель с первыми тремя главами своей новой книги «От Буля к Витгенштейну». Даже теперь, целое поколение спустя, она остается лучшим введением в современную логику. Маленький шедевр! А ведь она могла быть еще лучше, если бы Генри не напился и не потерял первоначальный вариант тех трех глав. Скорбя о потере, я в то же время радовался ее отрезвляющему влиянию на беднягу Генри. Первые несколько дней после происшествия он был просто шелковый – почти как малыш Тимми. Я уж думал, что мои беды закончились, тем паче новости из Чикаго указывали на скорое возвращение Кэти. Судя по всему, ее матери оставалось недолго. Больная угасала так стремительно, что однажды по дороге в лабораторию Генри попросил меня заехать в галантерею – купить черный атласный галстук для похорон. И вдруг – совершенно неожиданно – нас потрясла весть о чуде. В последний момент, не утратив надежды, Кэти пригласила другого врача – недавнего выпускника Медицинской школы университета Джонса Хопкинса, молодого, блестящего, неутомимого, знакомого с медицинскими новинками. Тот начал новый курс лечения, боролся со смертью всю ночь, день и следующую ночь. И выиграл битву: пациентка, стоявшая одной ногой в могиле, пошла на поправку. В письме Кэти ликовала, и я, разумеется, возрадовался вместе с ней. Старая Бьюла суетилась по хозяйству, громко восхваляя Господа, и даже дети отвлеклись от своих горестей и забот, от любовных фантазий и поездов, чтобы принять участие во всеобщем ликовании. Радовались все, кроме Генри. Нет, он тоже говорил, что рад; но его выдавало смурное лицо (он никогда не умел скрывать своих чувств). Он рассчитывал, что скорая смерть миссис Хэнбери вернет его лоно, секретаршу, мать и любимую в одном лице домой. А теперь – неожиданно, совершенно некстати (иначе и не скажешь), в дело вмешался юный выскочка из Джонса Хопкинса со своим чудом, будь он неладен. И женщина, которая должна была спокойно отойти в мир иной, теперь, как назло, вне опасности. Ей ничто не угрожает, только она слишком слаба, чтобы остаться одной. Кэти придется сидеть в Чикаго, пока мать не окрепнет. Одному богу известно, когда вернется к Генри единственное существо, от которого зависит его здравие, разум, сама жизнь. Потеря надежды спровоцировала несколько приступов астмы. Затем вмешалось Провидение: пришло известие, что Генри избрали членом-корреспондентом Французского института. Как лестно! Он моментально излечился – увы, ненадолго.

Прошла неделя, и день ото дня мучения Генри превращались в настоящую агонию, точно у лишенного привычной дозы наркомана. Его тоска нашла выражение в