Контрапункт. Гений и богиня - Олдос Хаксли

дикой, бессмысленной обиде. Проклятая старая кошелка! (На самом деле мать Кэти была на два месяца моложе его самого). Злостная симулянтка! Разумеется, она вообще не болела – где это видано, чтоб человек так долго болел и не умирал? Просто придуривается. Зачем? Из эгоизма и от злости. Хочет, чтобы дочь была при ней, а еще (старая гадина всегда его ненавидела) чтобы Кэти, просто обязанная находиться при своем муже, не могла вернуться домой. Я растолковал ему кое-что о нефрите и заставил перечесть письма Кэти. На день-другой это помогло, после чего пришла более утешительная весть. Больная поправляется так быстро, что, бог даст, через несколько дней ее можно будет оставить на попечении сиделки и прислуги. На радостях Генри впервые за все время нашего знакомства превратился в почти нормального отца. После обеда он не удалился, как обычно, в кабинет, а остался поиграть с детьми. Мало того, он не говорил с ними о высших научных материях, а старался развлечь, загадывал загадки. По чему, когда захочешь спать, идешь к кровати? По полу! Тимми пришел в восторг, и даже Рут снизошла до улыбки. Прошло еще три дня, наступило воскресенье. Вечером мы играли в безик, а потом в «Голову, тело и хвост». Часы пробили девять. Еще один кон, и дети пойдут спать. Через десять минут ребятишки улеглись и позвали нас пожелать спокойной ночи. Сперва мы заглянули к Тимми.

«А эту знаешь? – спросил у сына Генри. – Почему воробей может съесть горсточку зерна, а лошадь не может?»

Разумеется, надо было ответить, что воробей слишком маленький, чтобы съесть лошадь. Тимми не понял, в чем подвох. Мы погасили свет и пошли к Рут. Девочка положила рядом с собой плюшевого мишку, который служил ей одновременно ребеночком и сказочным принцем. Она надела голубую пижаму и накрасилась. Когда учительница выразила протест против косметики и духов, а Рут не вняла ее замечанию, директор школы категорически запретил и то и другое. Поэтессе пришлось ограничиться раскрашиванием лица и ароматами перед отходом ко сну. В комнате разило поддельными фиалками, а подушка была испачкана помадой и тушью. Генри был не из тех, кто замечает такие мелочи.

«Какой цветок вырастет, если закопать любовные письма бывшего поклонника, когда у тебя появляется новый возлюбленный?» – спросил он у дочери, подходя к кровати.

«Новый возлюбленный?» – задумчиво переспросила Рут, перевела взгляд на меня, покраснела и отвернулась.

Выдавив смешок, она скучающим тоном ответила, что понятия не имеет.

Не успел он разъяснить дочери ход своей гениальной мысли, как где-то вдалеке, в хозяйской спальне, зазвонил телефон. Генри просиял.

«Чует мое сердце, что это Чикаго», – сказал он, наклонившись и поцеловав дочь.

«А еще мне кажется, – добавил он, бросаясь к двери, – что мама вернется завтра. Завтра!»

«Вот будет здорово, – радостно произнес я, – если он прав!»

Рут кивнула и сказала «да», но оно прозвучало как «нет». Узкое размалеванное личико вдруг приняло озабоченное выражение. Она, без сомнения, вспомнила слова Бьюлы, что сделает Кэти, когда вернется. Явственно увидела, почти почувствовала, как Долорес-Саломею укладывают на материнское колено и звонко отшлепывают, хоть она и годом старше Джульетты.

«Ладно, я пойду», – сказал наконец я.

Рут поймала мою руку.

«Пожалуйста, не уходите», – взмолилась она, меняясь на глазах.

Беспокойство сменила трепетная улыбка обожания. Губы приоткрылись, глаза засияли. Она точно вдруг вспомнила, кто я такой – ее раб и предназначенный судьбой синебородый повелитель, ради которого она приняла двойную роль искусительницы и священной жертвы. А завтра, если вернется мать, будет слишком поздно. Спектакль окончится, театр закроют по приказу властей. Теперь или никогда. Она сжала мою руку.

«Я вам нравлюсь, Джон?» – почти неслышно прошептала она.

«Конечно, нравишься», – жизнерадостно ответил я звонким, бодрым голосом вожатого скаутов.

«Так же сильно, как мама?»

«Что за глупый вопрос! – изобразив добродушное нетерпение, увильнул я. – Твоя мама нравится мне, как взрослая, а ты…»

«Как ребенок, – горько заключила она. – Точно это имеет значение!»

«А разве нет?»

«В таком смысле – нет».

Когда я спросил, в каком смысле, она, многозначительно сжав мою руку, ответила:

«Ну, когда кто-то нравится».

И вновь посмотрела на меня этим своим взглядом. Наступило неловкое молчание.

«Я лучше пойду», – сказал наконец я и, высвободив руку, продекламировал стишок, который чрезвычайно веселил Тимми: – Добрых снов, спокойной ночи, пусть клопы едят вас не очень.

Шутка ухнула в тишину, точно чугунная болванка. Рут смотрела на меня все тем же томным взглядом, который я нашел бы смешным, если б не испугался до смерти.

«Так вы не хотите пожелать мне спокойной ночи по-настоящему?» – спросила она.

Я наклонился и хотел символически клюнуть ее в лоб; внезапно ее руки обвились вокруг моей шеи, и уже не я ее целовал, а она меня, сначала в правую скулу, затем, прицелившись получше, в уголок рта.

«Рут!» – возмутился я, но не успел я сказать что-нибудь еще, как она с неловким упрямством поцеловала меня вновь, прямо в губы.

Я вырвался.

«Зачем ты это сделала?»

Она вспыхнула, сияющие глаза стали еще больше, прошептала: «Я люблю вас», отвернула голову и уткнулась лицом в подушку, рядом с медведем.

«Ну все, – сурово заявил я, повернувшись к двери. – Больше никогда не приду пожелать тебе спокойной ночи».

Кровать скрипнула, босые ноги прошлепали по полу; когда я взялся за дверную ручку, Рут уже стояла рядом и тянула меня за рукав.

«Извините, Джон, – бессвязно забормотала она, – пожалуйста… Я сделаю все, что вы скажете. Все…»

И вновь эти по-собачьи преданные глаза, без малейшего намека на искусительницу. Я потребовал, чтобы она вернулась в постель, и сказал, что смилуюсь над ней, если она будет хорошо себя вести, в противном случае…

С этой неопределенной угрозой я ее покинул. Пошел в свою комнату, смыл с лица помаду, затем вернулся по коридору к лестнице и направился в библиотеку. На лестничной площадке я чуть не столкнулся с Генри, который вынырнул из коридора, ведущего в его крыло.

«Что новенького?» – бодро начал я, но увидел его лицо и ужаснулся.

Пять минут назад он весело загадывал загадки, а теперь превратился в дряхлого старика, бледного, точно труп, хотя далеко не столь безмятежного. Его глаза и горькие складки у губ выражали невыносимое страдание.

«Что-то случилось?» – взволнованно спросил я.

Он молча покачал головой.

«Вы уверены?» – настаивал я.

«Это Кэти звонила, – безжизненным голосом произнес он.