Контрапункт. Гений и богиня - Олдос Хаксли

Когда мы вошли в дом, из кухни выбежала Бьюла. Кэти бросилась ей на шею, и долгих полминуты они стояли, сжимая друг друга в безмолвном объятии. Затем старушка, подавшись назад, испытующе оглядела хозяйку, и выражение слезной радости сменилось глубоким беспокойством.

«Господи, это не вы! – вскричала она. – От вас осталась одна тень. Не лучше его выглядите».

Кэти пробовала отшутиться: дескать, просто устала, вот и все.

Старушка упрямо покачала головой.

«Нет, из вас выжали все силы. Как из нашего Господа, когда все эти калеки за него хватались».

«Чепуха», – сказала Кэти.

Однако то была правда. Силы действительно ее покинули. Три недели у постели матери выжали из нее все соки. Осталась пустая, хрупкая оболочка, которая держалась только на усилии воли. Этого мало. Воля не будет переваривать за тебя пищу и сбивать твою температуру, тем более – чью-то еще.

«Погодите до завтра, – стала умолять ее Бьюла, когда Кэти выразила желание проведать больного. – Отоспитесь. В таком состоянии вы ничем ему не поможете».

«В прошлый раз помогла», – возразила Кэти.

«В тот раз было по-другому, – упорствовала старушка. – Тогда у вас были силы, а теперь вы похожи на привидение».

«Вечно ты со своими привидениями», – чуточку раздраженно произнесла Кэти и повернулась к лестнице.

Я последовал за ней. Генри не то спал под своей кислородной палаткой, не то был без сознания. Подбородок и щеки покрывала седая щетина, на исхудавшем лице выделялся карикатурно огромный нос. Словно почувствовав наше присутствие, он поднял веки. Кэти наклонилась над прозрачным окошком палатки и произнесла его имя. Бесполезно – в светло-голубых глазах не отразилось и намека на то, что он ее узнал или даже увидел.

«Генри, – повторила она, – Генри! Это я. Я вернулась».

Блуждающий взгляд остановился, по лицу скользнул проблеск узнавания, но лишь на несколько мгновений. Глаза вновь забегали, губы зашевелились, и он ушел в свои бредовые фантазии. Чудо сорвалось. Лазарь не желал воскресать. Наступило тягостное молчание.

«Пойду-ка я лучше спать», – тяжело, безнадежно произнесла Кэти.

– А что же чудо? – спросил я. – Она совершила его на следующее утро?

– Как она могла? В ней не осталось ни сил, ни жизни, одна лишь воля да беспокойство. Я вот думаю, что хуже: тяжело болеть самому или смотреть, как мучается тот, кого ты любишь. Прежде всего надо определить, что значит «ты». Допустим, я говорю: ты тяжело болен. Но разве это ты? Разве это не новая, ограниченная личность, созданная лихорадкой и токсинами? Личность без интеллектуальных интересов, без социальных обязанностей, без материальных соображений. В то время как любящая сиделка остается собой, со своими воспоминаниями о прошлом счастье, страхами за будущее, тревожным осознанием мира за четырьмя стенами комнаты больного. И тут встает вопрос о смерти. Как ты реагируешь на возможность смерти? Если человек тяжело болен, то рано или поздно наступает момент, когда какая-то часть его существа не прочь умереть, как бы страстно он ни цеплялся за жизнь. Все что угодно, лишь бы закончился этот невыносимый, унизительный кошмар чувствовать себя всего лишь куском страдающей плоти. «Свобода или смерть». Но в данном случае они – одно и то же. Свобода равна смерти, а смерть – обретению счастья, разумеется, только для больного, а не для сиделки, которая его любит. Ей недоступна роскошь смерти, освобождение от тюрьмы. Ее дело – продолжать борьбу, даже если совершенно очевидно, что битва проиграна, продолжать надеяться, когда не осталось ничего, кроме отчаяния; продолжать молиться, даже если Бог от нее отвернулся, даже если она не верит в его существование. Она может сходить с ума от горя и предчувствий, но должна вести себя так, точно уверена в победе. Она может утратить мужество, но должна поддерживать его в больном. Она делает все это на пределе человеческих возможностей, не позволяя себе отдохнуть. Она должна днем и ночью быть рядом, постоянно готовой отдавать, отдавать, и продолжать отдавать, даже если у нее ничего не осталось.

– Ничего, – повторил он. – Так произошло с Кэти. Полностью разорившись, она под давлением обстоятельств и собственной воли продолжала растрачивать себя. Хуже того, траты были бесполезными. Генри не становилось лучше. Он только что не умирал. А она тем временем убивала себя, пытаясь вернуть его к жизни. Прошло несколько дней – три, четыре, точно не помню. И наступил день, который я никогда не забуду. Двадцать третье апреля тысяча девятьсот двадцать второго года.

– День рождения Шекспира.

– И мой.

– Твой?

– Не по календарю, – объяснил Риверс. – Мой обычный день рождения – в октябре. Духовный. День моего превращения из недоделанного кретина в хоть какое-то подобие человеческого существа. Думаю, – прибавил он, – мы заслужили еще немножко виски.

Он наполнил стаканы и повторил:

– Двадцать третье апреля. Какой беспросветный день! Генри с трудом пережил ночь, ему явно стало хуже. В полдень позвонила из Чикаго сестра Кэти и сообщила, что конец близок. Вечером я читал доклад в местном Научном обществе. Вернувшись домой в одиннадцать, я нашел у постели больного только сиделку. Она отправила Кэти поспать. Мне ничего не оставалось, кроме как тоже лечь в постель.

Часа через два меня вывело из забытья прикосновение чьей-то руки. Стояла непроглядная тьма, однако я сразу узнал тонкий, нежный аромат фиалкового корня, окружавший невидимую сущность. Я сел на кровати.

«Миссис Маартенс?» (Я так и называл ее: миссис Маартенс).

Она молчала, и меня охватило нехорошее предчувствие.

«Что, доктору Маартенсу хуже?» – взволнованно спросил я.

Ответа не последовало, только легкое движение в темноте да скрип пружин, когда она села на край кровати. Бахрома испанской шали, которую она набросила на плечи, задела мое лицо, меня окутало ее ароматом. Внезапно преисполнившись ужаса, я вспомнил монолог Генри. Беатриче ненасытна в постели, а Лаура – выпускница мисс Флогги. Какое кощунство, какое чудовищное святотатство! Прервав затянувшееся молчание, Кэти сказала невыразительным, безжизненным голосом, что опять звонили из Чикаго: ее мать умерла. Меня охватил стыд, переросший в глубочайшее раскаяние и ненависть к себе. Я пробормотал что-то утешительное. И вновь услышал тот же равнодушный голос.

«Я пыталась уснуть, не могу – слишком устала».

Еще один безнадежный вздох – и тишина.

«Вы когда-нибудь видели, как кто-то умирает?» – спросил, наконец, голос.

Но попасть во Францию в годы военной службы мне не довелось, а когда умирал мой отец, меня отправили к бабушке.