Контрапункт. Гений и богиня - Олдос Хаксли

в беспомощного призрака. Вернув ее, она стала Герой, Деметрой и Афродитой в одном лице, а в придачу – Асклепием и Лурдским источником[104] – и чудо не заставило себя ждать. Проведя три дня между жизнью и смертью, Генри почувствовал исходящую от нее силу и отреагировал соответствующим образом. Лазарь воскресал на глазах.

– В конечном счете благодаря тебе!

– В конечном счете благодаря мне, – повторил он.

– «Чудом исцеленный рогоносец». Из этого вышел бы отличный сюжет для французского фарса.

– Не лучше всякого другого. Эдип, король Лир, даже Иисус или Ганди – история любого из них может служить темой для блестящего фарса. Достаточно описать героев со стороны, не испытывая к ним сочувствия, красочным, но не поэтическим языком. В настоящей жизни фарс существует только для зрителей, а не для актеров. Они считают себя участниками либо трагедии, либо сложной, в той или иной степени мучительной психологической драмы. Для меня, к примеру, фарс о чудесном исцелении рогоносца стал затянувшейся, мучительной драмой о нарушенной верности, противоречии между любовью и чувством долга, преодолении искушений, которым я затем позорно поддавался, упоительном наслаждении, которое я получал, терзаясь виной и страстным раскаянием, и о данных себе клятвах, немедленно забытых, вновь принятых и тут же сметенных потоком непреодолимого желания.

– Ты ведь говорил, что решил уехать?

– Да. Только я принял это решение до того, как увидел на лестнице Кэти, преобразившуюся в богиню. Богиню в трауре. Видимые символы ее скорби поддерживали во мне жалость, религиозное обожание, убежденность, что моя любимая чиста и достойна духовного преклонения. Но из черного лифа вырастала мраморная шея, а лицо в обрамлении медово-русых локонов сияло неземной прелестью. Как там у Блейка? «Приметы утоленного желанья жене, как и блуднице, придают очарованья»[105]. К несчастью, приметы утоленного желанья пробуждают его вновь, обещая новые наслаждения. Господи, как неистово я ее желал! И как страстно, из глубин своего раскаяния, с высот своего идеализма, себя за это ненавидел! Вернувшись из лаборатории, я хотел поговорить об этом с Кэти. Она оборвала меня: не время, не место. Могут войти Бьюла или сестра Копперс. Лучше дождаться вечера, когда нас никто не побеспокоит. Вечером она действительно пришла в мою комнату. В темноте, в сладком плену ее женственного аромата я пытался выложить все, чего не смог сказать днем: что я люблю ее, но мы не должны… Что никогда не был так счастлив и одновременно так глубоко несчастен; что буду до конца своих дней вспоминать о случившемся с самой страстной благодарностью и что завтра же соберу чемоданы и уеду, и никогда-никогда не увижу ее вновь. Тут мой голос прервался, и я, сам того не ожидая, зарыдал. Теперь пришел ее черед говорить «Не плачьте», предлагать утешения, положить руку мне на плечо, обнять; разумеется, в итоге произошло то же, что и накануне. То же самое, и даже более – откровения были еще жарче, ко мне нисходили уже не просто ангелы, а престолы, господства, власти[106]; и на следующее утро (нет нужды говорить, что никаких чемоданов я не собрал) глубина моего раскаяния соответствовала силе любовных экстазов, а дятлы совсем рассвирепели.

– Насколько я понимаю, Кэти они не трогали?

– Она решительно отказывалась обсуждать этот предмет, – сказал Риверс.

– Но ты-то не сдавался?

– Я пробовал. Да только для диалога нужны двое. Как только я заговаривал о том, что творится у меня на душе, она или меняла тему, или со смешком, мягко, но решительно затыкала мне рот, снисходительно потрепав по руке. Я задумываюсь, не лучше ли было открыться, мужественно назвать наши неблаговидные поступки своими именами и преподнести друг другу свои трепещущие кишочки на блюдечке с голубой каемочкой. Вероятно. А может, и нет. Правда дает свободу. С другой стороны, зачем будить спящую собаку? Пусть себе спит. Не забывай: самые кровопролитные войны всегда начинались из-за чего-то несущественного. Все это были войны из-за какой-то чепухи, о которой спорят досужие идеалисты – другими словами, религиозные войны. Для лимонада нужны лимоны. А крестовый поход невозможен без крестов. Любая священная война представляет собой бессмысленное насилие, вырастающее из одержимости непонятными символами. «Что вы читаете, ваше высочество? Слова, слова, слова»[107]. А что в словах? Ответ: трупы, миллионы трупов. Мораль такова: держи язык за зубами, а если уж открываешь рот, не принимай сказанное слишком всерьез. Кэти держала за зубами и свой, и мой язык. Обладая внутренней мудростью, запрещающей произносить бранные слова, а тем паче – многосложные научные термины, она ежедневно и еженощно совершала действия, которые они обозначали. Молчаливое действие – всего лишь действие. Стоило нам заговорить, облечь наши поступки в слова, и они превратились бы в этическую проблему, в повод к войне, в источник неврозов. Заговори Кэти, куда бы это нас привело? В запутанный лабиринт вины и угрызений совести. Некоторым там даже нравится. Другим – нет, однако они раскаиваются и чувствуют, что заслуживают страданий. Кэти, благослови ее Господь, не относилась ни к методистам, ни к мазохистам. Она была богиней, а молчание богини – настоящее золото, не какая-нибудь сусальная дешевка. Твердое, полновесное молчание в двадцать четыре карата – от начала и до конца. Олимпийский рот на замке, и не по причине благоразумной осмотрительности, а просто потому, что говорить решительно не о чем. Богинь отличает цельность, внутренние противоречия им несвойственны. В то время как жизнь обычных людей – непрерывный спор с самими собой. С одной стороны – желания, с другой – дятлы. Ни минуты покоя. Чего мне в то время страшно не хватало – так это доброй порции благозвучных оправданий, которые свели бы на нет все эти «подло-мерзко-гадко». Но я напрасно ждал их от Кэти. Она не видела смысла в разговорах. Для нее смысл заключался в создании иных миров – любви и сна, в обретении благодати, в возвращении способности помогать Генри. Чтобы узнать вкус блюда, нужно его попробовать, а не читать кулинарную книгу. Подаренное и полученное наслаждение, обретение благодати, воскрешение Лазаря – в нашем случае еда была явно хороша. Так ешь и не болтай с набитым ртом – это неприлично и мешает наслаждаться амброзией. К сожалению, в то время я был не в состоянии последовать этому дельному совету. Нет, с ней я не говорил – она не позволяла. Но никто не мог запретить мне вести бесконечные разговоры с самим собой – и я говорил