Контрапункт. Гений и богиня - Олдос Хаксли

Я сказал, что рад познакомиться, однако парень не удостоил меня даже взглядом. Наступило неловкое молчание.

Молли провела унизанной драгоценностями рукой по глазам.

– Голова просто раскалывается, – пробормотала она. – Надо прилечь.

Она направилась к выходу, затем остановилась и явно через силу произнесла:

– Доброй ночи.

– Доброй ночи, – сказали мы хором ей в спину.

Беззвучно, точно идущий по следу охотник, молодой человек повернулся и последовал за женщиной.

Риверс тяжело вздохнул.

– Они дошли до той стадии, – сказал он, – когда секс становится довольно скучным, если это не примирение после ссоры. Вот, если хочешь знать, печальная судьба малыша Бимбо. Жить с разведенной матерью, которая будет менять любовников или мужей, пока не потеряет своей привлекательности. Либо с родителями, которым давно пора развестись, но они этого не делают, поскольку им нравится страдать и мучить друг друга. В любом случае я не могу ему помочь. Что бы ни случилось, ребенку суждено пройти через ад. Есть вероятность, что это его закалит и сделает сильнее. А может, сломает ему жизнь. Кто знает? Уж точно не эти господа.

Он указал черенком трубки на длинную шеренгу последователей Фрейда и Юнга.

– Психологическая литература! Приятное чтение, порой даже весьма поучительное. Но многое ли оно объясняет? Все, кроме главного. Все, кроме двух вещей, которые в конечном итоге определяют течение нашей жизни: предопределения и благодати. Посмотри на Молли. Ее мать умела любить, не стремясь владеть предметом своей любви. У отца хватало здравого смысла хотя бы попытаться следовать примеру жены. Две ее сестры росли счастливыми детьми и стали хорошими женами и матерями. В нашей семье не было ни скандалов, ни хронического напряжения, ни трагедий и взрывов. По всем правилам психологической науки Молли должна была вырасти уравновешенной и счастливой. А она…

Он оборвал себя на полуслове.

– Существует и другая разновидность предопределения. Не внутреннее, связанное с темпераментом и характером, а предопределение случая, которое подстерегало меня, Рут и Кэти. На это тяжело смотреть даже в перевернутый конец театрального бинокля.

Он долго молчал, и я не осмеливался нарушить наступившую тишину.

– Так вот, – сказал наконец он, – давай вернемся к Рут, к тому вечеру накануне поездки. Вернувшись из лаборатории, я обнаружил девочку в гостиной. Она читала книгу и даже не подняла головы. Я напустил на себя самый беззаботный вид и непринужденно поприветствовал ее: «Салют детишкам!»

Она посмотрела на меня долгим, зловещим, пустым взглядом и вновь уткнулась в книгу. Тогда я решил применить литературный гамбит.

«Написала что-нибудь новенькое?» – спросил я.

«Написала», – многозначительно подтвердила Рут, и на ее губах заиграла улыбка, еще более зловещая, чем прежнее безразличие.

«Дашь почитать?»

К моему величайшему удивлению, она сказала, что даст, только стихи еще не готовы, а завтра – обязательно. Я забыл об этом обещании, однако утром, перед уходом в школу, она протянула мне лиловый конверт.

«Вот, возьмите. Надеюсь, вам понравится».

Вновь одарив меня злорадной ухмылкой, Рут поспешила вдогонку за Тимми. Поскольку я был слишком занят, чтобы прочесть стихи немедленно, то засунул конверт в карман и пошел грузить вещи. Постель, столовые приборы, керосин – все уложил в машину. Через полчаса мы тронулись в путь. Бьюла прокричала нам что-то на прощание с крыльца, Генри помахал из окна спальни. Кэти помахала в ответ и послала воздушный поцелуй.

«Я сегодня как Джон Гилпин[109], – радостно сказала Кэти, когда мы выехали на дорогу. – Мне все по плечу, горы могу свернуть».

Стояла лирическая майская пора, настоящее шекспировское утро. Ночью прошел дождь, а теперь все деревья кланялись свежему ветерку. Изумрудные молодые листочки сверкали в солнечных лучах, а великолепные мраморные облака на горизонте словно вышли из самых возвышенных грез Микеланджело в минуты его сверхчеловеческого могущества. И цветы. Везде – в пригородных садах, в лесу, на лугах; и в каждом цветке я видел красоту любимого лица, а их ароматы дышали тайнами иного мира; в воображении я гладил пальцами их лепестки, напоминавшие о шелковой, упругой прохладе кожи моей любимой. Само собой разумеется, мы все еще хранили благоразумие. А мир вокруг нас пьянел от собственного совершенства, сходил с ума от буйства жизни. Мы сделали все, что нужно, съели приготовленную для пикника снедь, покурили в шезлонгах на воздухе. Но солнце палило слишком нещадно, и мы решили продолжить отдых в доме. И случилось неизбежное… Случилось, как я неожиданно обнаружил между двумя приливами экстаза, прямо на глазах у портрета Генри Маартенса в три четверти роста, заказанного и преподнесенного ему правлением крупной электрической компании в благодарность за профессиональную консультацию, портрета столь монструозного в своем фотографическом реализме, что его сослали в гостевую спальню загородного дома. То был один из портретов, что всегда следят за тобой, подобно Старшему брату из «1984» Оруэлла. Я повернул голову, и он сурово уставился на меня, воплощение общественного мнения в черной визитке, запечатленный символ и отражение моего сознания, терзаемого угрызениями совести. А рядом с портретом стоял викторианский шкаф с зеркальными дверцами, в котором отражалось дерево за окном, а в комнате – часть кровати с нашими телами в солнечных зайчиках и движущихся тенях от дубовых листьев. «Прости им, ибо не ведают, что творят». Здесь, перед лицом портрета и зеркала, о неведении не могло быть и речи. Мне стало еще больше не по себе от мыслей о том, что мы совершили, полчаса спустя, когда, надевая куртку, я услышал шорох плотной бумаги в боковом кармане и вспомнил о лиловом конверте Рут. На сей раз она написала нечто вроде баллады в четырехстрочных строфах, повествующей о двух прелюбодеях, неверной жене и ее любовнике, представших перед Богом на Страшном суде. Стоя в тягостном обвиняющем молчании, они чувствуют, как невидимые руки снимают с них все покровы, пока не остаются полностью обнаженными. И не просто обнаженными: их воскресшие тела прозрачны. Легкие и печень, мочевой пузырь и кишки, каждый орган – все на виду. И внезапно пара понимает, что они не одни, а стоят на сцене, в свете прожекторов, на глазах у публики. Миллионы зрителей, ярус за ярусом, отшатываются в непреодолимом отвращении, улюлюкают, выкрикивают оскорбления, призывают к отмщению, требуют хлыста и каленого железа. Стихи дышали исступленной злобой раннего христианства, и это вселяло в меня еще больший ужас, поскольку Рут воспитывалась абсолютно вне рамок этого жуткого фундаментализма. Страшный суд, геенна огненная, вечное наказание за грехи – ее никогда этому не учили.