Контрапункт. Гений и богиня - Олдос Хаксли

Он вновь замолчал.

– Они погибли? – спросил наконец я.

– Кэти умерла через пару минут на месте, а Рут – в карете «Скорой помощи» по дороге в больницу. Тимми выжил для худшей смерти на Окинаве. Он отделался несколькими царапинами и парой сломанных ребер. Мальчик рассказал, что сидел сзади, а сестра – впереди, рядом с мамой. Они спорили, Рут из-за чего-то там бесилась, он не знал, в чем дело, потому что не слушал. Он придумывал способ, как электрифицировать свой заводной поезд, да и вообще он никогда не обращал внимания, что говорит Рут, когда бесится. Если обращать внимание, будет только хуже. А мама почему-то обратила. Она сказала: «Ты не понимаешь, о чем говоришь», и еще: «Я запрещаю тебе говорить такие вещи». И тут показался поворот, а они ехали слишком быстро, и мама не погудела в рожок, и этот огромный грузовик налетел прямо на них.

– Как видишь, – заключил Риверс, – тут сошлись два вида предопределения. Предопределение случая и вместе с тем – предопределение двух характеров, Рут и Кэти; и если Рут представляла собой обиженного ребенка и ревнивую юную женщину в одном лице, то Кэти выступала загнанной в угол богиней, внезапно осознавшей, что она – всего лишь человек, и олимпийский характер может оказать ей плохую услугу. Потрясенная этим неприятным открытием, она забыла об осторожности и не смогла справиться с событиями, которые привели к ее гибели (что оказало услугу мне, будучи заложено вмоем психологическом предопределении), гибели ужасающей, чудовищно жестокой – вырванный осколком стекла глаз, почти напрочь снесенные нос, губы и подбородок, размазанные по окровавленному дорожному покрытию. И еще ей раздавило правую руку, а из разорванного чулка торчали зазубренные края сломанной берцовой кости. Мне снилось это почти каждую ночь. Я вижу Кэти со спины: она лежит на кровати в загородном доме или стоит у окна в моей комнате, набросив на плечи шаль. Она оборачивается и смотрит на меня, а лица нет, сплошное кровавое месиво, и я с криком просыпаюсь. Дошло до того, что засыпать боялся.

Слушая его, я вспомнил молодого Джона Риверса, которого, к своему удивлению, встретил в двадцать четвертом году в Американском университете Бейрута, где он преподавал физику.

– Ты поэтому тогда выглядел таким жутко больным? – спросил я.

Он кивнул.

– Я слишком мало спал и не мог избавиться от воспоминаний. Так боялся сойти с ума, что вместо этого хотел покончить с собой. Но тут вмешалось предопределение, принеся единственную благодать, которая только и могла меня спасти. Я встретил Элен.

– На той же вечеринке, что и я, помнишь?

– По правде говоря, нет. Я не запомнил с той вечеринки никого, кроме Элен. Спасенный утопающий запоминает только своего спасителя, а не зевак на набережной.

– Так вот почему у меня не было ни единого шанса! – сказал я. – Я тогда с досадой подумал, что женщины, даже лучшие из них, даже столь невероятные, как Элен, предпочитают творческой натуре эффектную внешность, мускулы с мозгами (а мне пришлось признать, что мозги у тебя все-таки были) мозгам в сочетании с романтической загадочностью – в ту пору моим коньком. Теперь понимаю, в чем таилась твоя неотразимая привлекательность. Ты был несчастен.

Он согласно кивнул. Наступило долгое молчание. Часы пробили двенадцать.

– С Рождеством, – произнес наконец я, допил виски и поднялся уходить. – Ты не рассказал, что случилось после аварии с беднягой Генри.

– Ну, – начал Риверс, – перво-наперво, понятно, рецидив. Но не слишком сильный. На сей раз Генри не было никакого проку оказываться на краю могилы, так что обошлось легким испугом. Ухаживать за ним осталась сестра Кэти, приехавшая на похороны. Настоящая карикатура на Кэти. Толстая, румяная, горластая. Не богиня, притворившаяся крестьянкой, – буфетчица, вообразившая себя богиней. Вдова. Четыре месяца спустя Генри на ней женился. Я к тому времени уже уехал в Бейрут, так что не стал свидетелем их супружеского счастья. Однако, если верить очевидцам, его было хоть отбавляй. Только бедняжка никак не могла похудеть. Она умерла в тридцать пятом. Генри, недолго думая, нашел где-то рыжеволосую Алисию, много моложе его. Алисии хотелось, чтобы все восхищались ее выдающимся бюстом, но еще больше она гордилась своим выдающимся интеллектом. «Что вы думаете о Шрёдингере?» – спрашивали у Генри. Отвечала всегда Алисия. Она оставалась с ним до самого конца.

– А когда ты видел его в последний раз? – спросил я.

– За несколько месяцев до смерти. В свои восемьдесят семь он был удивительно бодр и до краев полон того, что его биограф называет «неиссякаемым блеском интеллектуальной мощи». Мне он напомнил заводную обезьяну с перекрученным заводом. Механические рассуждения, механические жесты, механические улыбки и ужимки. А разговоры чего стоили! Какие качественные записи старых шуток о Планке, и Резерфорде, и Джозефе Томсоне! Или его знаменитых монологов о логическом позитивизме и кибернетике! А воспоминания о чудесных военных годах, когда он работал над атомной бомбой! А веселенькие апокалиптические рассуждения о еще более мощных и совершенных адских машинах будущего! Можно было поклясться, что говорит настоящий живой человек. Но постепенно, слушая, ты начинал осознавать: дома никого нет. Записи прокручивались автоматически, то былvox et praeterea nihil – голос и больше ничего. Голос Генри Маартенса в его отсутствие.

– А разве не это ты советовал? – спросил я. – Умирать каждое мгновение.

– В том-то и дело, что Генри не умер. Он просто оставил заведенный механизм, а сам ушел в какое-то другое место.

– Куда?

– Бог его знает. Думаю, в какую-то младенческую норку в своем подсознании. Окружающие видели и слышали эту изумительную заводную обезьяну с «неиссякаемым блеском интеллектуальной мощи». А внутри скрывалось несчастное маленькое существо, которое по-прежнему нуждалось в лести, подбадривании, сексе и неком подобии утробы, существо, которому пришлось отдуваться на смертном одре Генри. Вот оно-то, живее всех живых, совершенно не было подготовлено к решающему мгновению никаким предварительным умиранием. Ну а теперь решающий миг давно позади, и то, что осталось от старины Генри, возможно, хнычет и попискивает где-нибудь на улицах Лос-Аламоса, а то вертится у кровати вдовы и ее нового мужа. Конечно же, его никто не замечает, всем плевать. Ну и правильно. Что было, то прошло. Однако тебе пора.

Риверс встал, взял меня под руку и проводил в прихожую.

– Будь осторожен за рулем, – предупредил он, отворяя дверь.