Контрапункт. Гений и богиня - Олдос Хаксли

качестве классического примера рассуждений, основанных на порочном круге. Через несколько минут великий человек запутывал всех, начинал скучать и незаметно ретировался, предоставив мне решить задачу Тимми способом чуть попроще, чем векторный анализ, и рассеять сомнения Рут с помощью аргументов, не столь сильно подрывающих веру в рациональность мира, как теории Гильберта или Пуанкаре. А после, за ужином – шумная радость детской болтовни о школьных происшествиях; кощунственное веселье, когда Кэти неожиданно прерывает монолог о теории относительности упреком, что Генри опять не забрал из чистки свои фланелевые кальсоны; плантаторская радость слушать высказывания Бьюлы или эпический восторг от ее подробнейших, натуралистичных рассказов, как в старые времена на ферме забивали свиней. Позже, когда Генри закрывался в кабинете, а детей отправляли в постель, меня ждала величайшая радость: вечера с Кэти.

Риверс откинулся на спинку кресла и прикрыл глаза.

– У меня неважная зрительная память, – помолчав, произнес он. – Но я точно помню, что в комнате были серовато-розовые обои. И красный абажур. Да-да, красный, потому что, когда она сидела в кресле, штопая наши носки или пришивая детям пуговицы, на ее лицо падал такой теплый свет. Только на лицо, не на руки. А руки у нее были удивительно сильные, – улыбнувшись воспоминанию, добавил он. – Ловкие, умелые. Не хилые бесполезные придатки чувствительных дамочек. Крепкие руки, которые могли управиться с отверткой, починить любую вещь, сделать массаж, а если надо, отшлепать нашкодившего ребенка; они умели месить тесто и не гнушались помойного ведра.

И вся она была под стать этим рукам – с ладным телом матери семейства и цветущим лицом крестьянской девушки. Нет, не совсем так. С лицом богини, выдающей себя за крестьянскую девушку. Возможно, Деметры. Нет, Деметра слишком печальна. И не Афродита. В женственности Кэти не было ничего рокового, навязчивого, подчеркнуто сексуального. Если сравнивать с богиней, она была Герой. Да, Гера, играющая роль пастушки. Только умной пастушки, получившей хорошее образование.

Риверс открыл глаза и сдвинул трубку в другой уголок рта. Он все еще улыбался.

– Помню некоторые ее высказывания о книгах, что я читал вслух по вечерам. Герберта Уэллса, к примеру, Кэти сравнивала с рисовыми полями в своей родной Калифорнии. «Бесконечные акры сверкающей воды, а глубина – не больше двух дюймов», – сказала как-то она. Или все эти леди и джентльмены из романов Генри Джеймса – Кэти задумывалась, как они заставляли себя сходить в уборную. А до чего она любила Лоуренса!

– Я бы обязала всех ученых в качестве завершающего штриха своего образования пройти курс по Лоуренсу, – заявила она однажды на званом обеде ректору университета, выдающемуся химику. Не знаю уж, post hoc или propter hoc[91], только у его жены был такой кислый вид, точно по ее венам вместо крови течет концентрированная уксусная кислота.

– Да, высказывания Кэти не всегда находили понимание у собеседников, – усмехнулся Риверс. – А порой мы не читали, а просто разговаривали, – продолжал он. – Кэти рассказывала о своем детстве и юности в Сан-Франциско. Первые выходы в свет, балы, приемы. В нее были влюблены трое молодых людей, каждый богаче и тупее предыдущего, если такое возможно. В девятнадцать она обручилась с самым богатым и самым безмозглым. Закупили приданое, уже и свадебные подарки начали прибывать. И тут в Беркли приехал с лекциями Генри Маартенс. Она прослушала его лекцию по научной философии, а вечером посетила прием в его честь. Их познакомили. У него был нос крючком и бледно-голубые, как у сиамского кота, глаза. Он напоминал портреты Паскаля, а его смех грохотал, как тонна угля, высыпанная в металлический желоб. Что увидел он – можно только представить. Я узнал Кэти, когда ей было тридцать шесть, в образе Геры. В девятнадцать она должна была воплощать в себе Гебу, трех граций и всех нимф Дианы в одном лице. Генри, если помнишь, на тот момент развелся с первой женой. Бедняжка просто не нашла в себе сил играть все навязанные ей роли: неутомимой наложницы для ненасытного любовника, секретарши для рассеянного чудака, делопроизводительницы непрактичного гения, лона, плаценты и кровеносной системы для психологического эквивалента плода. После двух выкидышей и нервного срыва она собрала вещи и сбежала к маменьке. Генри чувствовал себя неприкаянным, все четыре его ипостаси – плод, гений, чудак и любовник – искали женщину, способную выжить в необходимом ему симбиозе, которая сможет исключительно отдавать, в то время как он будет жадно и по-детски эгоистично принимать. Поиски затянулись почти на год. Генри начинал отчаиваться. И вдруг – судьбоносная встреча с Кэти. То была любовь с первого взгляда. Он отвел ее в укромный уголок и, забыв обо всех остальных, завел разговор. Ясное дело, ему даже в голову не пришло, что у нее могут быть свои собственные интересы и цели, что, возможно, надо дать ей рассказать о себе. Он просто набросился на нее с тем, что в тот момент занимало его ум. В данном случае это были последние открытия в области логики. Разумеется, Кэти не поняла ни слова, но сразу признала его гением, и все это было столь неизъяснимо чудесно, что она еще до конца вечера уговорила мать пригласить Генри на обед. Он пришел, завершил свою речь, и, пока миссис Хэнбери с другими гостями играли в бридж, углубился с Кэти в семиологию. Через три дня Одюбоновское общество[92] устраивало пикник, и они с Кэти уединились в каком-то овраге.

Наконец однажды вечером они отправились слушать «Травиату». Рам-пам-пам-ПАМ-та-там! – напел Риверс тему из прелюдии к третьему акту. – Кто бы устоял? По дороге домой в кебе он поцеловал Кэти – страстно и в то же время деликатно, умело, чего она совершенно не ожидала после семиологии и странностей нового поклонника. Сразу стало очевидно, что помолвка с бедным милым Рандольфом была ошибкой. Но какая же поднялась суматоха, когда Кэти объявила о своем намерении стать миссис Генри Маартенс! Полоумный профессоришка, ничего за душой, кроме жалованья, разведен и вдобавок ко всему ей в отцы годится! Но Кэти не обращала внимания на все эти разговоры. Для нее имело значение только одно – то, что Генри принадлежал к другому виду, а теперь ее интересовал именно этот вид, homo sapiens, а не homo moronicus[93], к которому относился Рандольф.

Через три недели после землетрясения они поженились. Жалела ли она когда-нибудь о своем миллионере? О Рандольфе? Ответом на этот глупейший вопрос мог