Контрапункт. Гений и богиня - Олдос Хаксли

Он с презрительным раздражением похлопал по корешкам увесистых томов, выстроившихся на полке.

– На самом деле существует только одно решение, и оно выражается словом столь неприличным, что даже маркиз де Сад пользовался им крайне осторожно. ЛЮ-БОВЬ, – произнес он по слогам. – А если предпочитаешь благопристойную иносказательность ученых языков, то агапи, каритас, махакаруна[85]. Лишь тогда я уразумел его настоящий смысл. Впервые в жизни – да, впервые. Одно это омрачало мое райское блаженство. Ведь если я впервые понял, что такое любовь, то как быть с моей прежней жизнью, когда я только думал, что понимаю, будучи в шестнадцать лет единственным утешением своей матери?

В наступившей тишине я попытался воскресить в памяти образ миссис Риверс, приезжавшей изредка по выходным к нам на ферму со своим маленьким Джонни около пятидесяти лет назад. Мне вспомнились строгое черное платье, бледный профиль, как на камее тети Эстер, нарочито любезная улыбка, плохо сочетавшаяся с холодным оценивающим взглядом. Эта картина всегда вызывала у меня дурное предчувствие. «Поцелуй миссис Риверс, как следует воспитанному мальчику!» Я повиновался, но с какой жуткой неохотой! Из глубин прошлого выплыла одиноким пузырьком еще одна фраза тетушки Эстер. «Бедный ребенок, он просто боготворит свою мать». Может, он ее и боготворил, да только любил ли?

– Есть такое слово «приочернение»? – неожиданно спросил Риверс.

Я покачал головой.

– А должно быть, – сказал он. – Именно этим я занимался в письмах домой. Я придерживался фактов, но систематически «приочернял» их. Я превращал свое откровение в нечто тусклое, обыденное, высоконравственное. Почему я остался у Маартенсов? Из чувства долга. Доктор Маартенс не умеет водить машину, и я взял на себя роль шофера. Детишкам не повезло с учителями, и я должен им помочь. Миссис Маартенс проявила ко мне такое участие, что я просто обязан снять с ее плеч хоть часть тяжелого груза. Разумеется, я хотел бы жить отдельно, но разве можно ставить мои личные потребности выше их нужд? На такой вопрос, обращенный к моей матери, ответ мог быть только один. Какое лицемерие! Какое нагромождение вранья! Но матушке было бы так же тяжело узнать правду, как мне – облечь ее в слова. Правда заключалась в том, что я никогда не знал счастья, любви, готовности к самопожертвованию, пока не уехал из дома и не поселился с этими амаликитянами[86].

Риверс со вздохом покачал головой.

– Бедная моя матушка. Наверное, я мог быть с ней поласковее. Но никакая моя доброта не изменила бы главного: она любила меня собственнической любовью, а я не хотел, чтобы мною владели как вещью; она была одинока и потеряла все, а у меня появились новые друзья; она была гордым стоиком, питая искреннее заблуждение, что является христианкой, а я впал в язычество. И наконец последнее: как только я о ней забывал, то есть во все дни, кроме воскресенья, когда писал ей свое еженедельное письмо, я испытывал безмерное счастье. Да, безмерное. Моя жизнь в те дни представляла собой настоящую идиллию, поэзия окружала меня повсюду. Отвозил ли я Генри в лабораторию в своем подержанном «Максвелле», косил ли лужайку, тащил ли под дождем домой купленные Кэти продукты – чистая поэзия. Или ехал с Тимми на станцию смотреть на паровозы. Или отправлялся с Рут на прогулку весной – искать гусениц. У нее был профессиональный интерес к гусеницам, – пояснил Риверс, когда я выразил удивление. – Связанный с гробовым синдромом. Гусеницы – существа из реальной жизни, наиболее приближенные к Эдгару Аллану По.

– К Эдгару По?

– «Что эта трагедия Жизнью зовется, что Червь-Победитель – той драмы герой»[87], – продекламировал он. – В мае – июне вся округа просто кишела червями-победителями.

– В наши дни, – задумчиво отозвался я, – она читала бы не Эдгара По, а Мики Спиллейна или что-нибудь еще кровавее.

Он согласно кивнул.

– Любую ерунду, лишь бы там присутствовала смерть. Смерть, – повторил он, – желательно насильственная, с вывороченными кишками и разложением – притягивает детей. Она влечет их почти так же непреодолимо, как игрушки, или конфеты, или забавы с половыми органами. Смерть нужна детям, чтобы испытать новый, отвратительно сладостный трепет. Нет, не совсем так. Смерть нужна, как и все остальное, чтобы придать особую форму уже присутствующему в них трепету. Помнишь, как остры все ощущения в детстве, как глубоко мы чувствуем любую мелочь? Малина со сливками – сплошной восторг, холодная склизкая рыба – неописуемый ужас, рыбий жир – адская гадость! А мучительная пытка стоять перед классом и рассказывать урок! А неизъяснимая радость сидеть рядом с кучером, вдыхая запах лошадиного пота и кожи! Белая дорога уходит в бесконечность, проплывающие по обе стороны кукурузные и капустные поля медленно разворачиваются и складываются, точно гигантские веера. В детстве наше сознание представляет собой насыщенный раствор чувств, суспензию всех впечатлений, которая пребывает в латентном, неопределенном состоянии. Порой для кристаллизации нужен толчок извне, а иной раз хватает собственного воображения. Ты жаждешь этого особого трепета и прилагаешь усилия, чтобы его испытать: ярко-розовый кристалл наслаждения, например, зеленый или фиолетовый сгусток страха; ведь страх – тоже трепет, как и все другое, отталкивающий и невыносимо приятный. В двенадцать лет я получал огромное наслаждение, изводя себя мыслями о смерти, об аде из постных проповедей моего несчастного отца. Рут пугала себя намного сильнее, чем я, вследствие чего испытывала более острое удовольствие. Думаю, это касается всех девочек. Концентрация их раствора сильнее, у них получается создавать более разнообразные и крупные кристаллы. Само собой, я в ту пору ничего не смыслил в девочках. Рут оказалась разносторонним наставником, даже чересчур разносторонним, как выяснилось позже – до этого мы еще дойдем. А тем временем она учила меня всему, что следует знать молодому человеку о девочках, и отлично подготовила к будущей карьере отца трех дочерей.

Риверс отпил немного виски с содовой, поставил стакан и некоторое время молча посасывал трубку.

– Помню один особенно поучительный уик-энд, – продолжал он, улыбнувшись воспоминанию. – Шла моя первая весна с Маартенсами. Мы поехали в их загородный домик в десяти милях от Сент-Луиса. Субботним вечером, после ужина, мы с Рут отправились наблюдать за звездами. За домом был небольшой холм. С его вершины перед взглядом открывалось все небо от горизонта до горизонта. Сто восемьдесят градусов бесконечной неизъяснимой тайны. Чудесное местечко, где можно просто сидеть и