За высоким плетнем - Виталий Александрович Закруткин

становится старшим и что его слово отныне будет по-своему направлять жизнь семьи. Но в то же время Тимофей Степанович не мог примириться с тем, что сын так неожиданно и резко вторгся в его жизнь и сурово осуждал его за то, что казалось старику привычным и спокойным.

Тимофей Степанович стал выходить на работу в бригаду и даже выполнял все то, что требовалось, но его мутило предчувствие назревающей ссоры с сыном, и он, не выдержав, однажды заговорил об этом с кухаркой Настасьей Марковной.

— Вот, Марковна, меньший мой в отпуск прибыл, видала? — спросил он, прикуривая из очага, над которым хлопотала старуха.

— Как же, Степаныч, видала,— отозвалась кухарка,— хороший парень, дай бог всякому такого сына.

Тимофей Степанович вздохнул:

— Д-да... А только, видать, у каждого свои понятия есть... Он, вишь ты, в бригаду батьку посылает — иди, мол, трудись, а то ему от людей стыдно...

Должно быть, ища сочувствия, Тимофей Степанович добавил, искоса поглядывая на толстую кухарку:

— Поживи они с наше — не то будут петь...

Но Настасья Марковна, постукивая в ступке тяжелым медным толкачом, сказала укоризненно:

— Это вы лишнее говорите, Степаныч. Сынок ваш — понимающий человек, и дочка у вас хорошая. Может, только через них колхозники еще уважение к вашему дому имеют, а то, как знать, куда бы оно повернулось...

Опрокинув ступку над котлом, Настасья Марковна высыпала истолченный перец в кипящий борщ и приблизила к Максимову запотевшее красное лицо.

— Вам бы, Степаныч, надо взять во внимание, что колхозники про вас говорят,— сердито сказала она,— тогда б у вас не было думки такой про сына.

Тимофей Степанович, кряхтя, поднялся и, не дослушав, побрел к веялке...

Он, конечно, и сам замечал, что люди, особенно в последнее время, стали относиться к нему с настороженностью, а некоторые с прямой неприязнью, так, точно он не был их одностаничником, которого все, от мала до велика, хорошо знали, а вроде жил где-то на стороне. Но старик, замкнувшись, как будто не видел этого и постепенно стал даже привыкать к такому отношению.

Теперь же, с приездом сына, Тимофей Степанович гораздо острее почувствовал свою отчужденность от людей, но все же цепко держался за все, к чему привык. Однако надежда на то, что Федор ему поможет, ослабевала с каждым днем...

Дома старик бродил по усадьбе, мрачно сидел на пчельнике, сплевывая в одно место горькую от махорки слюну, или, подкатив до колен полинялые подштанники, носил на коромысле воду и поливал капусту. Стояли жаркие летние дни, на огороженной высоким плетнем усадьбе было душно, и Тимофей Степанович, кинув под грушу ватную стеганку, часами лежал, глядя в небо ничего не видящими глазами. С приездом Федора Паня тоже перестала ночевать дома и проводила дни и ночи на полевом стане, Костик болтался с товарищами на Дону, а со старухой Тимофей Степанович, как и всегда, ни о чем не разговаривал.

Уже на протяжении тридцати с лишним лет его разговоры с женой заключались только в том, что он бросал односложно:

«Загони корову», «Пора обедать» или «Собери меня в город, бабка». Теперь же, когда с приездом Федора что-то нарушило размеренную жизнь семьи, Тимофей Степанович и вовсе перестал замечать старуху.

На усадьбе дозревала густая, высокая, с пышным колосом рожь. Чисто выполотая, прямая, она красовалась под солнцем, как золотое озеро, и тысячи ее колосьев, уступая едва заметному дуновению ветерка, переливались, покачиваясь на стеблях.

«Пудов девяносто соберу, а то и все сто»,— прикидывал Тимофей Степанович. Он видел, что рожь через два-три дня можно косить, но сейчас он почему-то не очень радовался этому и не готовился к уборке, надеясь на то, что Федор заинтересуется рожью и сам захочет скосить ее.

Сравнивая свою усадебную рожь с колхозной, той самой, которую Федор помогал убирать на Песках, Тимофей Степанович думал: «Моя лучше. У них там осота да повители цельные горы выросли, а моя чистая — колос в колос». Он отогнал при этом мысль, что сам он и двое других колхозников из его звена, вместо того чтобы прополоть колхозную рожь, неряшливо, для отвода глаз, посбивали на ней только самые высокие сорняки, а звеньевая, даже не поглядев на то, что они сделали, попросила бригадира начислить им за эту никудышную работу по семи трудодней.

«Косить пора,— думал Тимофей Степанович, любуясь рожью,— еще денек-другой — и надо убирать. Скажу Федьке: нехай приступает, а мы со старухой да с Панькой живо ее обмолотим...»

Рано утром он вынес из погреба чуть поржавевшую косу, поставил под грушей деревянную скамейку с высоким стальным клепалом, взял молоток, уселся верхом на скамейку и, легонько постукивая, стал отбивать косу. Потом, макая жесткий брусок в воду, он отточил лезвие косы, надел ее на держак и подвязал изогнутые грабельки.

— Готово! — сказал он старухе.— Придет Федька с поля, пущай берется за рожь, хватит ему в бригаде шалаться... Сам я косить не могу, у меня нутро болит, а рожь приспела в самый раз...

Тимофей Степанович кривил душой. У него ничего не болело, но он хотел, хотя бы напоследок, испытать Федора: можно ли его считать «хозяином» и займет ли он свое место в доме. Изредка встречаясь с сыном, старик даже не считал нужным напоминать ему о том, что пора косить рожь, а упрямо выжидал: спохватится Федор сам или нет.

Он нарочно прибил гвоздь на столбе, подпирающем вышку крыльца, и повесил отклепанную косу на этом гвозде с расчетом на то, что Федор, увидев косу, поймет: пора косить...

— Нет, и ухом не ведет,— угрюмо говорил он самому себе,— сколько разов проходил, чуток лоб себе не расшиб об косу, а молчит, как в рот воды набрал, будто энто не его дело.

— А чего ты хочешь от него? — пробовала понять старуха.— Нехай парень гуляет, в кои века на отдых приехал.

Тимофей Степанович криво усмехался:

— Дура ты старая. Иде ж энто он отдыхает? На полевом стане? Дак он там круглые сутки спину на лобогрейке гнет.

— Погляди, в поле-то все девчата,— урезонивала Тимофея Степановича старуха,— дело молодое, веселое, его и тянет туда. Не с нами же, старыми, ему сидеть да глядеть на нас. Ты же сам знаешь, что он еще с фронта Катюшке Акентьевой письма писал, а она теперь с поля не уходит...

Не дослушав, Тимофей Степанович сердито махал рукой и умолкал. Нет, старуха, видно, не понимала того, что