Сен-Леон: Повесть шестнадцатого века - Вильям Годвин

Вначале императорские войска были не в силах вынести натиска доблестных французов. Они отступали по всем направлениям, мы стремительно обеспечивали себе преимущество. Я не замечал, как с невероятной быстротой сметались и уничтожались целые отряды, я не обращал внимания на огонь и умирающих — мои уши не воспринимали их стонов, ибо силы души моей были направлены на другое. Искромсанные ноги моей лошади были красны от крови, стекавшей на копыта. Я сражался не только отважно, но и яростно; я воодушевлял окружающих своим примером и восклицаниями. Может показаться нескромным говорить с такой свободой о собственных заслугах, но теперь я настолько изменился и столь далек от того, кем был тогда, что пишу скорее с прямотой историка. Эта простота и искренность и впредь будут пронизывать все мое повествование.

Но вскоре фортуна повернулась к нам спиной. Первым знаком несчастья стали трусость и отступление швейцарских союзников. Отважный командующий гарнизоном Павии в разгар сражения внезапно появился из ворот крепости и атаковал нас с тыла, а продвижение кавалерии было прервано стратегической уловкой одного из генералов императора. Характер боя внезапно переменился.

Бессмысленно даже пытаться описать весь ужас последовавшего за тем разгрома французской армии. Даже по прошествии столь длительного времени при воспоминании об этом у меня снова начинают кровоточить почти уже затянувшиеся душевные раны. Я вижу, как со всех сторон падают и гибнут мои друзья. Те, кто вместе со мной выступали утром преисполненные надежд и восторга, теперь утопали в собственной крови. Их мечты, их мысли, само их существование были оборваны роковым образом. Рядовых солдат рубили и кромсали сотнями, на что никто не обращал внимания. Многие из первейших дворян Франции, доведенные до отчаяния такой переменой хода сражения, ринулись в самую гущу врага и добровольно пожертвовали собой, предпочитая скорее погибнуть, чем бесславно обратить к нему свои спины.

В этом сражении подо мной были убиты две лошади. Первую из них уничтожали как бы по частям. У нее уже зияла одна рана на морде и другая на шее, когда ядром ей оторвало обе ноги и она распростерлась на земле. Бернардин, мой верный слуга, заметив, что произошло, туг же подвел мне свежего жеребца, но я недолго проскакал на нем, ибо и он получил смертельную рану, сразившую его наповал. Я и сам получил несколько ранений, пока удар сабли не свалил меня на землю. Здесь я довольно долго пролежал без чувств. Когда я очнулся и огляделся, то обнаружил себя в полном одиночестве — вокруг не было ни неприятеля, ни моих соратников. Вскоре, однако, я вспомнил о том, что произошло, и убедился в поражении своих соотечественников. Несмотря на слабость и раны, я попытался укрыться в более безопасном месте. Но едва я пошевелился, как увидел солдата-неприятеля, направлявшегося ко мне с явным намерением отнять у меня жизнь. К счастью, поблизости я заметил дерево, в укрытие кроны которого и поспешил; то раскачивая ветви, то меняя свое местоположение, я препятствовал осуществлению замысла врага, пока он не отказался от своего намерения. Через мгновение у меня на глазах был убит самый близкий и любимый друг. Однако вскоре после этого как раз там, где я находился, появилась группа французских беглецов, и я вместе со всеми поспешил с поля боя. Мой дядя погиб в этом сражении.

Поразительно, как сцены, подобные тем, свидетелем которых мне довелось стать, закаляют сердца людей. Поразительно, что в разгар такого ужасного неистовства, разгула варварства и смертоубийства люди не теряют способности к взаимопомощи. Но их принуждают участвовать в этом, и они вступают в дело не из прискорбной необходимости, но устремляются к нему, как к празднеству, где каждый горит желанием занять свое место и разделить со всеми удовольствие. Тогда мне думалось, как думаю я это и сейчас, что человеку достаточно увидеть такое поле, как при Павии, чтобы он навсегда отказался от ремесла насилия и вернул свой меч, когда-то изъятый для столь недостойной цели, чреву земли.

Однако эти мысли, теперь уже окончательно утвердившиеся в моем сознании, в описываемый момент были лишь преходящими проблесками. Слишком сильно было влияние воспитания и усвоенных взглядов. Ужас, охвативший меня в первые мгновения этого великого национального поражения, отступил, и воинский пыл вернулся ко мне с прежней силой. Мои убеждения и нравственная целостность души страдали непостоянством, и я сам стал воплощением той непоследовательности, о которой только что говорил.

Однако в силу целого ряда обстоятельств моему порыву не дано было воплотиться в действие. После битвы при Павии положение Франции изменилось, хотя мое умонастроение и осталось тем же. Это сражение решило исход войны. Милан, как и все другие города герцогства, распахнул ворота перед победителем, и через неделю на полях Италии уже не осталось ни одного француза. Из всей армии лишь небольшой отряд под командованием герцога Алансонского21 отступал организованно. Многие лица высочайшего происхождения погибли в сражении, другие были захвачены в плен. После этого события дворянство Франции значительно поредело, лишившись наиболее ярких и достойных своих представителей.

Но главным итогом этого события стало то, что сам король оказался в плену и был освобожден своим неблагородным соперником лишь после двенадцатимесячного заключения. За это время Франциск претерпел всевозможные удары судьбы. Поначалу, склонный видеть в своем противнике подобного себе, он ожидал великодушного отношения. Однако его постигло горькое разочарование. После многомесячного содержания в Милане, который был свидетелем его прежних успехов, его перевезли в Мадрид22. Император не уделял ему никакого внимания, одновременно оказывая исключительное расположение его неверному подданному[61]23. Франциску были предложены самые жесткие условия. Все это то повергало его в такое уныние и угнетенное состояние духа, что, казалось, могло свести в могилу, то приводило к мысли отречься от короны и объявить о своем решении стать пожизненным узником. Наконец его заточение завершилось вынужденным подписанием условий, которые он был намерен нарушить, как только окажется свободным24, — решение особенно тяжелое для человека, обладавшего величием духа. Эта перемена судьбы изменила его характер. Исчез изысканный дух честолюбия, и, хотя он сохранил бессмертные качества своей души и по-прежнему был отважен, добросердечен и великодушен, когда только было возможно, он сменил свойственные ему предприимчивость и дерзость на осмотрительность и расчетливость своего более удачливого соперника. Его гений померк перед лицом Карла; и, возможно, поражение при Павии нанесло смертельный удар по эпохе рыцарства, став прочным фундаментом для развития