Сен-Леон: Повесть шестнадцатого века - Вильям Годвин

многообещающих и достойных молодых дворян Франции. У меня были неприятели; я пережил эту противоречивую и бурную эпоху не без конфликтов, но никто не осмеливался бросить тень на мое имя или отозваться обо мне с презрением и пренебрежением. Характер мой пострадал не больше, чем моя репутация. Из каждого конфликта я выходил с изяществом и достоинством, я изучал привлекательные черты и непосредственность всех тех, с кем общался, и не было человека, который умел бы более наслаждаться прелестями дружбы, чем я, насколько эти прелести могут доставлять наслаждение.

Глава IV

Уже два года я вел подобную жизнь и входил в угрожающе опасные расходы, когда вдруг возникли обстоятельства, обещавшие полностью освободить меня от губительных последствий собственной же глупости: я встретился с несравненной женщиной, ставшей впоследствии спутницей моей жизни и матерью моих детей. Даже сейчас не могу вспоминать ее без слез. Одно ее имя вызывает смешанные чувства: с одной стороны, невыразимый восторг, возвышающий, наполняющий и возбуждающий мое трепещущее сердце, с другой — сильнейшую боль и раскаяние. Я должен объяснить причину этих чувств.

Маргарите Луизе Изабо де Дамвиль было во время нашей первой встречи девятнадцать лет. Она обладала изящным телосложением, черными блестящими глазами и темными узкими бровями. У нее была такая чистая и гладкая кожа, что и в девятнадцать она казалась на пять лет моложе своего возраста и еще долго сохраняла девичий облик. Поступь ее была легкой и воздушной, как у юной лани, но одновременно твердой и решительной, что говорило о силе тела и крепости духа. Ее голос, как и весь облик, свидетельствовал о бесхитростной, я чуть было не сказал детской, простоте. Однако, несмотря на младенческую игривость ее облика, она умела судить трезво и глубоко. Ее разум располагал всем необходимым, чтобы к ее многочисленным достоинствам добавить способность быть женой и матерью. Любящие родители предоставили ей возможность овладеть всеми благами образования, а в силу на редкость счастливых обстоятельств она смогла усовершенствоваться в них. В искусстве рисования, к которому у нее очень рано обнаружился талант, ее поощрял и вдохновлял Леонардо да Винчи;27 ее поэтический вкус был сформирован вследствие бесед и наставлений Клемана Маро. Но из всего редкостного собрания ее интеллектуальных совершенств ничто не сравнится с необычным благоразумием ее суждений и неизменной любезностью поведения. Этой женщине предстояло стать источником моего величайшего счастья и столь же неизмеримого горя. Если бы я руководствовался ее советами, я не испил бы до дна чашу бедствий и страданий; если бы я не узнал ее, я не испытал бы истинного наслаждения.

Дом ее отца, маркиза де Дамвиля, был пристанищем для всех прославленных умов и ученых того времени, особенно часто в нем бывали Маро, Рабле, Эразм и Скалигер28. Это и подвигло меня стать у них частым гостем. Мое образование возбудило во мне пылкую любовь к литературе, а рассеянный образ жизни, который я вел в то время, не мог в полной мере истребить эту склонность. В самый бездумный и экстравагантный период моей жизни я отдавался порою ученым занятиям и размышлениям; а веселая, оживленная и искренняя беседа с упомянутыми мною людьми всегда обладала для меня особой притягательностью.

Уже в течение некоторого времени я пользовался гостеприимством маркиза, прежде чем повстречал прекрасную Маргариту. При первой же нашей встрече она произвела на меня глубокое впечатление. Маркиз, один из самых великодушных и просвещенных людей, привлеченный моим характером и манерами, питал ко мне теплые, дружеские чувства. Он видел губительную бездну, в которую я бездумно погружался, но полагал, что еще не слишком поздно спасти меня. А поскольку он считал, что нет средства более действенного к моему исправлению, чем внушение мне домашних привязанностей, он не без охоты поощрял то чувство, которое я начал испытывать к его дочери. Что же касается меня, я не нуждался в поощрении. Как только я познакомился с ее манерами и увидел ее достоинства, мое сердце было окончательно покорено. Можно сказать, я стал новым человеком. Я походил на того, чье зрение в течение долгого времени незаметно ослабевало, пока все предметы не потеряли очертаний и не стали представляться в одной мутной дымке, и вдруг возвратилось, от чего мироздание снова предстало перед ним в присущей ему чистоте, яркости и истинности. Я был потрясен собственной глупостью, тем, что в течение столь долгого времени мог удовлетворяться низкими чувственными наслаждениями. Я стыдился собственного падения. Я был не в силах вынести сравнения вульгарных прелестей женщин, которых я до того посещал, с очарованием обожаемой Маргариты. Чистота ее помыслов сообщала небесный свет и изящество красоте ее обличья. Зачастую для описания низменных страстей развратников используются те же эпитеты, что и для изображения добродетельного утонченного чувства, которое тогда впервые посетило меня, однако опыт убеждает меня в том, что эти переживания отличаются друг от друга в самых существенных своих чертах.

Маркиз видел, в каком состоянии я нахожусь, и обратился ко мне следующим образом.

— Граф, — сказал он, — я питаю к вам самую искреннюю дружбу. Меня чрезвычайно заботит ваше благосостояние. Вы в этом убедитесь, когда я объясню причину моего поведения по отношению к вам в последнее время. Я считаю вас если не разорившимся человеком, то, по крайней мере, идущим прямо к разорению. Ваши нынешние привычки самого опасного свойства — вам они представляются полностью соответствующими принципам чести, более того, привлекают вас в силу некоторого ореола славы и достоинств, которыми, как вам кажется, они окружены. Скажу вам одно — опомнитесь! Не окажитесь под влиянием иллюзий, задумайтесь о положении вашего состояния теперь и о том, в каком виде его оставила вам мать. Вы не можете находиться в неведении относительно того, сколь значительный урон ему нанесен. И чем это вызвано? Может, оно было потрачено на пользу отечеству? Или вы что-то приобрели на эти деньги, что принесло вам незабвенную славу? Сложите вместе один за другим всю череду поступков, которые вы желали воспринимать как несущественные и невинные, если не как достойные и привлекательные, и вас поразит их чудовищная порочность. Возможно ли, чтобы вы находились в неведении о природе нищеты? Существует такая вещь, как достойная бедность. Бедность Цинцинната29 была достойной — он лишил себя состояния, выплачивая штраф, несправедливо наложенный на его сына, а затем предпочел проводить свою жизнь, чередуя мгновения высочайшей славы с самой суровой простотой. Нищета такого гения, как Рабле, если не почтенна, то, по крайней мере, поучительна, если мы сравним его достоинства с заслугами