Сен-Леон: Повесть шестнадцатого века - Вильям Годвин

и восхищен манерами хозяина. Впрочем, иногда эта показная пышность казалась мне обременительной. Нередко я тосковал по простоте и свободе, свойственным людям среднего достатка, но считал, что должен поддерживать честь своих предков и своего отечества, оправдывая имя дома Сен-Леона.

Но завершим эти мучительные воспоминания. Обстоятельство, переполнившее меру моего счастья, заключалось в милом залоге нашей взаимной привязанности, который произвела на свет Маргарита. Оно породило обилие нежности, непостижимое для того, кто не пережил этого сам. Беременность сопровождается многочисленными сложностями; любая безделица в этот период может вызвать обморок и причинить вред; необходимо, чтобы человек ощущал себя в безопасности и в душе его царило спокойствие. Нам нравится заботиться о хрупком растении, которое словно требует нашего внимания и помощи. Чувства, охватывающие нас в подобных обстоятельствах, взывают к способности сопереживать столь опасному и тревожному состоянию. Маргарита своей разумностью и всевозрастающей привязанностью сполна вознаградила меня за мою заботу. Наконец настал решающий момент, когда происходит столь необычное событие, которое неизбежно ставит под угрозу саму человеческую жизнь. Не забыть мне нашей беседы, состоявшейся вскоре после ее первых родов, душевного слияния, охватившего нас, когда, казалось, всякая опасность миновала, нежности, одухотворявшей нас, которая была тем больше, что усугублялась мыслями о страдании и гибели, ощущений, с которыми мать показывает своего младенца мужу, или удовольствия, с которым мы читали в глазах друг друга проявления трогательной ласки и нерушимой любви!

Казалось, она говорила: «Вот плод нашей любви. Он в равной мере взял от нас обоих и стал алтарем, на котором наши чувства и наши жизни сплавлены вместе и никогда не будут разделены. И пусть другие возлюбленные укрепляют свою связь подарками и разными символами, мы запечатлели и закрепили свою привязанность в этом драгоценном существе, более восхитительном, чем все остальные, которыми может похвастаться этот мир, подверженном радости и боли, любви и привязанности, фантазиям и чувствам, способном на мудрость и добродетель. Это существо будет ежедневно нуждаться в помощи, которую мы с радостью предоставим ему, оно потребует от нас размышлений и трудов, чтобы способствовать его совершенствованию и укреплять его достоинства. Мы объединим усилия, и наш союз, подкрепленный общей целью труда и любви, день ото дня будет становиться все более священным и неразрывным». Тогдашняя слабость не позволила сказать это моей возлюбленной Маргарите. Но про себя я все это услышал, и, когда появилось время сравнить наши воспоминания об этом событии, стало очевидно, что наши сердца и мысли находились тогда в полном согласии.

Появление общего объекта забот и тревоги ничуть не ослабляет внимания супругов друг к другу. Дитя не разделяет их и не отвращает друг от друга, но становится новой связующей нитью. Каждый любит его во имя другого; каждый видит в нем отпрыска или продолжение, воплощающее родителя; оба радуются его доброму здоровью, хорошему настроению, его улыбкам, росту, накоплению сил и способностей, особенно эта радость возрастает от сознания того, какое удовольствие это доставляет другому. Если бы не это обстоятельство, радость в равной мере не охватывала бы обоих, а душа была бы лишена основного источника возвышения и совершенствования, она бы оставалась холодной, себялюбивой, одинокой и пустой.

За первые десять лет нашего брака моя жена родила мне пятерых детей — двух сыновей и трех дочерей. Правда, наш второй сын умер в младенчестве.

В этот период моей страстью были домашние занятия и радости; вместе с Маргаритой я посвятил себя воспитанию детей. Все они в значительной степени вознаградили нас за нашу заботу; все они были милыми. По примеру своих родителей они жили в редкостной гармонии и любви. Шарль, старший, был смелым и бойким мальчиком; представления о добродетелях и чести, вложенные в него мной и Маргаритой, нашли в нем благодатную почву и обещали привести к более успешным результатам, чем если бы они были брошены на произвол судьбы и не получили должного руководства. Юлия, его старшая сестра, была необычайно чувствительной и нежной девочкой, восприимчивой к малейшим изменениям в обращении с ней, — любой признак холодности глубоко огорчал ее, зато она была на редкость чутка к проявлениям симпатии и привязанности. Она казалась мало приспособленной к борьбе с трудностями жизни и безразличием света, однако в периоды покоя и безмятежности никто не мог превзойти ее в нежности характера и очаровании манер. Сильнее всего она была привязана к матери, хотя так же, как Маргарита, безусловно, была способна к проявлению деятельной доброты и героического мужества. Вторая дочь, Луиза, обликом походила на мать и обещала перенять все черты ее характера. Младшая, Маргарита, отличалась от всех остальных игривостью и живостью натуры. Ее неистощимое жизнелюбие постоянно проявлялось в невинных шутках и неожиданных изобретательных проказах. Трудно представить себе что-либо более непосредственное, чем это очаровательное дитя; не было никого добрее, заботливее и горячнее в нежности и горе, когда обстоятельства располагали к проявлению этих чувств. Но стоило неприятностям миновать — и к ней возвращалась вся ее живость, а бывало даже, что и в разгар слез в ней проскальзывал свойственный ей юмор. Не знаю, был ли кто из членов семьи привязан к кому-нибудь более, чем к маленькой Маргарите, ибо, безусловно, она чаще других доставляла всем радость. Таков был этот благожелательный семейный круг, из которого каждый был ввергнут мною в страшную нищету и позор.

Глава V

Шарлю исполнилось девять лет. Его мать и я радовались, наблюдая за ним и способствуя развитию его младенческой души, и до времени удовлетворялись помощью соседского священника в качестве наставника. Но поскольку Шарль был нашим единственным сыном, мы желали, чтобы он получил все блага образования. Мы оба были образованными людьми, однако за те двадцать три года, что отделяли меня от возраста Шарля, в изящной словесности и литературных пристрастиях Европы произошел поразительный скачок, и я был обеспокоен тем, чтобы он овладел всеми дарами, которые, казалось, протягивал ему счастливый и блистательный период человеческой истории, в который он начал свое существование. К тому же ему были свойственны порывистость и страстность, они плохо согласовывались с той глубокой уединенностью и затворничеством, в котором предпочитали жить его мать и я. Сын нуждался в товарищах-сверстниках, обществе подобных ему, с кем он мог бы делить свои дела и заботы, на чьи чувства он мог бы откликаться, кто мог бы стать для него образцом для подражания и ввести в сферу братской дружбы и благожелательности.

Однако эта задача была сопряжена со значительными сложностями. В то время во Франции было мало школ, где обучали литературе и