Сен-Леон: Повесть шестнадцатого века - Вильям Годвин

человека устроено так, что вмещает в себя способность к восприятию многих удовольствий, и обладающий крепким и неразвращенным умом, возможно, с радостью бросится к тем, которых был лишен долгое время, какой бы завидной ни была его жизнь в их отсутствии. Я наслаждался беседами с талантливыми и утонченными людьми, которыми в то время изобиловал Париж. Это был пир души, подобный редко выпадал мне в сельском уединении. Я наслаждался исключительностью своих знакомцев и их обилием, разнообразием своих связей и проявлениями внимания и дружбы. В избранных кругах общества я не встречал ни холодной скованности, ни настороженности. Все здесь были братьями по духу, преследовали общие цели и испытывали родственные чувства. Стоило открыть рот, и слушатели догадывались о ходе мысли говорящего. С искренностью и великодушием они соразделяли переживания друг друга, будь то радостное удовлетворение или печаль разочарования.

Оказавшись среди них, я позабыл на время свою жизнь с Маргаритой. Пейзажи Сен-Леона, его поля и леса, ручьи и тропинки померкли в моей памяти. Я забыл радость, с которой взирал на своих детей, резвящихся на траве, и восхитительные сельские трапезы с женой под виноградными лозами и фиговыми деревьями на заходе солнца. Когда я уезжал в Париж, эти образы теснились в моем сознании и печалили меня. Но я чувствовал, что с каждым днем меня относит все дальше от того места, куда были устремлены все мои помыслы. И вскоре новые картины и новые занятия поглотили меня. Удовольствия, к которым я стремился поначалу еще робко, начинали привлекать меня все больше, по мере того как я вкушал их. Я словно позабыл обо всем. И в этих обстоятельствах порок, столь глубоко укоренившийся в моей душе, вновь овладел мной. Я снял роскошный дом и за собственный счет принимал людей, чье общество доставляло мне особое удовольствие. Круг моих знакомств стал гораздо более широким, чем тот, что был у маркиза де Дамвиля, и приемы проводились с совершенно другим размахом, пышностью и великолепием. Я писал Маргарите, но постоянно находил новые поводы для продления своего пребывания в Париже, и она, хотя и была добрейшей и снисходительнейшей из женщин, серьезно забеспокоилась и загрустила.

Насколько устраиваемые мною вечера были более многолюдными, чем те, которые собирал маркиз де Дамвиль, настолько они были и более разнородными по составу приглашенных. Время от времени я приглашал некоторых прежних товарищей по разгульной жизни и игре. Это привело к совершенно очевидным последствиям. То и дело мне предлагали составить партию. Я сопротивлялся — и поддавался. Поначалу я давал согласие робко, колеблясь и мучаясь, помня наставления и увещевания своего замечательного тестя. Однако со временем моя тревога стала рассеиваться. Я начал укорять себя за боязнь положиться на собственную волю и трусливые сомнения в твердости своего характера.

Однажды вечером я рискнул перейти те осторожные пределы, которые вначале положил себе, и выиграл значительную сумму. Этот случай оказал на меня сильное воздействие, посеяв в душе смуту и воодушевление. У меня была тайна, которую я скрывал даже от самого себя, но которая теперь с десятикратной силой предстала передо мной. Я жил не по средствам. Страсть к азартным играм была роковой и непреодолимой. Брак с Маргаритой был заключен очень своевременно, чтобы залечить бреши, проделанные мною к тому времени в моем состоянии, и уберечь от грозившего финансового краха. Смерть маркиза, прискорбная во всех других отношениях, произошла, когда стремление к роскоши и расточительности, свойственное мне, вновь привело мои дела в значительное расстройство. Казалось бы, этих двух обстоятельств достаточно, чтобы искоренить мой порок. Но они скорее оказали обратное воздействие. Каждый раз что-то препятствовало мне увидеть непосредственные результаты своей расточительности и недомыслия, и вследствие этого они представлялись мне менее преступными и плачевными, нежели могли бы показаться другим. После смерти тестя мое состояние скорее увеличилось, чем уменьшилось. Однако более я не мог надеяться на получение какой-либо собственности, которая возместила бы ущерб, нанесенный моей последующей расточительностью. Но это меня не остановило. Я видел себя в окружении собственных детей, они были радостью и утешением моей жизни, и тем не менее я не думал об их будущем. Временами я приходил к решению о необходимости жесткой экономии. Но принцип экономии нелегко усваивается человеком, если его душа не подготовлена к нему. Следование этому принципу требует обстоятельного внимания и бдительности. О нем легко позабыть в разгаре бурных страстей, при сопротивлении закоренелых привычек и соблазне расточительности. Маргарите были чужды мои пристрастия, простота и непосредственность ее характера позволяли ей равно счастливо жить и в хижине, и во дворце. Но хотя она и не соразделяла моих порочных устремлений, излишняя снисходительность и щепетильность по отношению к моим чувствам не дали ей возможность действенно противостоять им. Возможно, это единственный недостаток, который я могу приписать ей.

Выиграв упомянутую сумму, я вернулся домой полный тревожных мыслей. В какой-то степени этот выигрыш произвел на меня такое же впечатление, какое обычно производит большое несчастье. Всю ночь я провел в смятении, без сна. Я рисовал себе разнообразные картины разорения и отчаяния. Я представлял себе плоды своей бездумной расточительности и приведенное в упадок состояние. Я подсчитывал годы прожитой жизни. К этому времени мне исполнилось тридцать два. Это едва составляло половину обычного срока человеческого существования. Какими средствами я буду обеспечивать себя в оставшееся время? Как проживу вторую половину жизни, мало пригодную для того, чтобы сносить трудности и тяготы, а под конец еще и чреватую многочисленными дорогостоящими прихотями? Уже сейчас по прошествии четырех — пяти лет я был обречен на серьезные затруднения. Меня окружали подраставшие дети, мое семейство могло приумножаться; чем старше станут мои отпрыски, тем в больших средствах они будут нуждаться. Неужто я должен пренебречь их потребностями? Неужто мои дочери, более того, наследник моего звания и имени будут обречены на сострадание мира и оставлены без средств? Какая безрадостная перспектива! Какой мрачный и приводящий в уныние вид придавали эти мысли будущему, которое должно было быть освещено лучами надежд и упований! Я уже пытался обращаться к экономии и неизменно обнаруживал, как этот последний бесценный якорь надежды ускользал из моих рук. Смел ли я обнадеживать себя большими успехами в будущем? Казалось, что-то в моих привычках — недостаток внимания, хвастовство или неумение быть последовательным — решительно препятствовало всем моим шагам по соблюдению экономии и укреплению моего состояния.

Почему эти мысли столь назойливо преследовали меня в тот момент? Словно злобный гений внушал мне мысли, стремящиеся низвергнуть меня в пучину нищеты и позора! Продолжая