Сен-Леон: Повесть шестнадцатого века - Вильям Годвин

натуры всевозможными чудачествами и глупостями. Временами же, когда все надежды угасают, с ним происходит внезапная перемена и он превращается в несчастнейшего из смертных. Никогда не забуду те неоднократно испытанные мною чувства: мгновенное отчаяние, красная пелена, застилающая взор, гнев в очах, сжигающая сухость в горле и желание проклясть карты, сделанную ставку, свое собственное существование и все человечество. Какая злокозненная и невыносимая страсть обуяла мою душу! Какие страшные ночи мучительного одиночества и глубокого отчаяния переживал я, по мере того как приближался к своему разорению! Воистину то были сумерки души! Мое сознание было объято мраком, не пропускавшим ни единого луча света! На сердце моем лежала тяжесть, которую ни человеческая, ни божественная сила не могли сдвинуть с места! Веки мои наливались свинцом, выдавливая глаза из глазниц! Жертва невыразимого ужаса, я лежал неподвижно! Бесконечные ночи словно пропитались одной всепоглощающей, страшной, непобедимой мыслью! Это было оцепенение еще более могущественное и неисцелимое, чем то, что порождают самый страшный приступ боли или жесточайшие муки ясного предвидения!

Однажды, когда муки раскаяния обуяли меня с особенной силой (к этому времени я лишил себя уже половины состояния), в комнату неожиданно вошел мой сын. В последнее время мы редко с ним виделись — таким я был игроком! Всю ночь, пока он спал, меня преследовали демоны. В течение дня, когда он бодрствовал и занимался со своими учителями или забавлялся, я пребывал в своей спальне, пытаясь наверстать упущенное несколькими часами урывочного сна. Когда же, несмотря на различие в нашем образе жизни, мы встречались, я чаще сторонился его, нежели пользовался возможностью общения с ним. Один вид сына вызывал во мне горечь, которая отравляла радость естественной привязанности. Он напоминал мне о своей матери и сестрах; он красноречиво говорил моей душе о том, что я преступно позабыл свои обязанности, и это язвило меня сильнее, чем жала скорпионов. Вздрогнув при звуке открывающейся двери, я резко и довольно грубо окликнул:

— Кто там? Что вам угодно?

— Это я, сударь, — ответил мальчик, — это Шарль пришел выразить вам свое почтение!

— Я не желаю видеть тебя теперь; ты должен приходить тогда, когда знаешь, что у меня есть свободное время, — ответил я в некотором смятении.

— Хорошо, сударь, хорошо; я ухожу. — Голос его звучал так, словно его душили слезы. Он уже готов был закрыть дверь и оставить меня одного.

— Шарль! — окликнул я, еще плохо понимая, что намерен делать.

Он обернулся.

— Подойди сюда, мой милый мальчик!

Я взял его за руку, поставил между колен и, уткнув лицо в его шею, задрожал от охвативших меня чувств.

— Ступай, ступай; ты же видишь, я не могу говорить с тобой. — Я мягко оттолкнул его от себя.

— Папа! — вскричал он. — Я не хочу оставлять тебя. Я знаю, что я всего лишь дитя и мало чем могу помочь тебе. Если бы с тобой была мама, я не тревожился бы так. Я готов плакать, когда вижу тебя в таком горе, но я не стану задавать тебе вопросов и уйду, раз ты хочешь этого. Ты не получил дурных известий?

— Нет, мой мальчик, нет. Приходи ко мне завтра, у меня будет время, и мы с тобой поговорим.

— Ах, папа, «завтра»! Каждый день, когда я не вижу тебя, я думаю о том, что это произойдет завтра! И одно «завтра» сменяет другое, и их уже прошло так много, что кажется, ты и вовсе забыл обо мне.

— Как, Шарль, неужто ты сомневаешься в данном мною слове? Говорю тебе, завтра ты проведешь со мною столько времени, сколько пожелаешь.

— Хорошо, хорошо, я подожду! Но тогда давай пробудем вместе целый день. Я не пойду в школу, и мы устроим праздник. Папа, мне стали совсем не милы занятия, ведь я не могу рассказывать о них ни тебе, ни маме.

— Прощай, Шарль! Будь хорошим мальчиком! Помни — завтра! Прощай!

— Папа, теперь мне кажется, что ты выглядишь гораздо лучше, чем вначале. Позволь рассказать о моем уроке сегодня утром. Я читал историю о Залевке из Локр33, который вырвал у себя глаз, чтобы сохранить зрение своему сыну.

Эта безыскусная история, столь невинно рассказанная, потрясла меня до глубины души. Я содрогнулся в своем кресле и уронил голову на стол.

— Папа, что случилось? Ты меня пугаешь!

— Залевк был настоящим отцом! А кто же я?

— Да, действительно, Залевк был очень добр! Но, знаешь, его сын был дурным. Именно своим непослушанием и порочностью он заслужил такое наказание. Я ни за что на свете не хотел бы уподобиться сыну Залевка. Надеюсь, папа, что никогда не огорчу тебя своим своеволием. Правда, папа, этого не будет!

Я заключил мальчика в объятия.

— Нет, ты очень хороший! Ты слишком хороший! Я не в силах этого вынести!

— Знаешь, папа, я хотел бы доказать тебе, что люблю тебя так же сильно, как Залевк своего сына!

Я умилился искренности его слов и принялся ходить взад и вперед по комнате. И вдруг, словно охваченный приступом безумия, я схватил свое дитя за руку, опустился в кресло, притянул его к себе и устремил на него свой взгляд.

— Как ты смеешь, мальчик, рассказывать мне о Залевке? Ты хочешь упрекнуть меня? Разве я не выполняю отцовского долга? А если и не выполняю, так знай же, мальчишка, я не позволю своему сыну оскорблять меня!

Мальчик был потрясен. Он разразился слезами и умолк.

Я был тронут его неподдельным горем.

— О нет, дитя, у тебя нет отца. Боюсь, ты лишился его. Тебе неведома вся моя низость, ты не знаешь, что я твой смертельный враг.

— Милый папа, не говори так! Разве я не знаю, что ты — лучший из людей? Разве я не люблю вас с мамой больше всего на свете?

— Хорошо, Шарль, — воскликнул я, пытаясь совладать с собой, — сейчас мы не будем разговаривать. Разве я не предупреждал тебя, чтобы ты приходил ко мне лишь в урочное время? Надеюсь, у тебя не будет причин ненавидеть меня.

— Делай со мной что хочешь, папа, я никогда не стану питать к тебе ненависти!

Он видел, что я хочу остаться один, и покинул меня.

Глава VI

Вечером того же дня в Париж неожиданно прибыла моя возлюбленная Маргарита. В начале нашей разлуки я писал ей регулярно. Не было для меня наслаждения большего, чем удалиться в свой кабинет и излить душу самой восхитительной из женщин. Но мало-помалу я стал писать реже.