Сен-Леон: Повесть шестнадцатого века - Вильям Годвин

оставляет в памяти отчетливых следов. Кажется, несовершенство человеческого сознания заключается в его неспособности выдержать ни безумной радости, ни глубочайшего горя. Я почти ничего не помню из того, что происходило непосредственно за тем моментом, до которого я довел свое повествование, кроме ужаса, находящегося за пределами всего, дикого, невыразимого, необъяснимого ужаса. Однако не надо полагать, что временное забвение в какой-либо мере облегчает горе. Утопающая в страданиях душа не в силах сбросить с себя этот груз. Куда как с большей готовностью я претерпел бы любые несчастья, коим рассудок в состоянии дать имя, развитие и разрешение которых определяемы словами, чем муку, неподвластную описанию и существо которой можно лишь оставить на волю воображения и сострадания читателя. Какой беспечный и холодный ум утверждал, что безумие есть бегство от горестей? О бесчувственные глупцы! Не скажу о всех видах безумия, но кое-что я пережил! И мне известно состояние такой опустошенности души, когда все цепенеет и ни один проблеск сознания не заслуживает названия мысли, — это непереносимее самых горьких дум. Мне знакома та бессвязность ощущений, когда сознание блуждает без кормила и ветрил, словно повторяя неразумные выдумки изобретательных богословов. О сколько бессонных дней и недель я пережил! Сколько безумных мыслей и бредовых речей! Пока в потоке бедствий мы видим определенную, если так можно выразиться, взаимосвязь, мы сохраняем некую невозмутимость. Мы продолжаем ощущать себя людьми, мы изумляемся и восхищаемся своей способностью быть несчастными. Но когда сорвавшееся с якоря сознание лишается управления, тогда и наступает истинная трагедия. Мы теряем рассудок, поддерживавший нас, ощущение собственного достоинства и чувство тайного восхищения самими собой.

Рискну утверждать, что именно подобное я переживал, насколько я могу судить об этом теперь, когда разум мой вернулся ко мне.

Когда был подведен итог и проигрыш последней ставки положил конец всему, я встал и покинул роковое место, где разыгрались эти события. Я вышел на улицу с тяжелым сердцем и раскалывающейся от боли головой. Веки мои горели, но я ничего не видел и ни о чем не мог думать. Уже почти стемнело, день, прошедший столь бурно, завершился проливным дождем. Некоторое время я бродил, не зная, куда иду. Поначалу я шел медленно, но постепенно походка моя убыстрялась, и вот уже я пересекал город поспешными и нетерпеливыми шагами. Редкие прохожие на улицах и вовсе исчезли. Я остался почти один. Временами взгляд мой выхватывал оборванных и бездомных нищих, укрывавшихся в убогих лачугах; я видел полночного грабителя, высматривающего свою жертву и готового броситься на неосмотрительного путника. Однако он бежал от меня — что-то было во мне такое, что заставило отшатнуться даже отпетого насильника. В течение многих часов я продолжал свое бессмысленное, бесцельное блуждание. Спустя какое-то время я заметил, что нахожусь у ворот собственного дома. Не задумываясь о том, что наделал, я вошел и, поскольку силы мои были истощены, без чувств рухнул у подножия лестницы.

Постепенно сознание начало возвращаться ко мне. Я открыл глаза и увидел мелькающие вокруг меня фигуры; я был не в состоянии ни собраться с мыслями, ни воспользоваться даром речи. Голова моя вскоре прояснилась, однако, казалось, меня охватило непреодолимое отвращение к какой-либо деятельности. Я мог изъясняться лишь односложными словами. Какой-то инстинктивный ужас перед необходимостью признаться во всем происшедшем восхитительной женщине, которая была предана мною, заставлял меня хранить молчание. Несколько дней кряду сидел я с утра до вечера неподвижно, и не было на свете силы, способной вернуть меня к жизни.

Глава VII

Вскоре после того как несчастная моя супруга была поставлена в известность о происшедшем, явились негодяи, обобравшие меня до нитки, и заявили свои претензии на то, что более мне не принадлежало. Не знаю, каково было бы их поведение, если бы я достаточно владел собой для того, чтобы разговаривать с ними. Я не мог вырвать остатки своего состояния из их цепких рук, не нанеся при этом невосполнимого ущерба своей чести; однако отчаяние могло подвигнуть меня на сумасбродные и бессмысленные поступки. Вследствие того положения, в котором я находился, распоряжение всеми делами пало на плечи Маргариты, и никому еще не удавалось вести себя с большим достоинством и величием души, чем ей. Она сразу поняла, что не сумеет воспротивиться их претензиям, не повредив моей репутации. Что же до нее самой, то она не дорожила роскошью и не испытывала страха перед нищетой. Вот почему ей хватило мужества подвести меня к предъявленным ими бумагам, смысл которых я едва понимал, и заставить меня поставить под ними свою подпись, лишавшую ее и ее детей всех земных благ. Она желала лишь одного: чтобы по завершении этих дел мы тотчас покинули Францию и поселились в добродетельной безвестности, в каком-нибудь отдаленном уголке. Но она не могла допустить, чтобы последние представители графов де Сен-Леон оставили о себе какую-либо позорную память. Она рассуждала с предельной ясностью. Она не считала безвестность несчастьем и полагала низким уклоняться от обязанностей, накладываемых обстоятельствами. Лишь бесчестье было непереносимым для нее. Фортуна непредсказуема и непостоянна, ей свойственны крутые повороты, и вследствие одного из них мы могли еще вернуться к блеску прежнего состояния. Однако, что касается имени Сен-Леона, судьба явно стремилась к тому, насколько это было в ее силах, чтобы оно исчезло из анналов Франции, как прославленная птица Аравии, гибнущая в лучах славы.

Если читатель, подобно мне, со вниманием вникнет в положение Маргариты, он будет поражен мужеством ее поведения. Она отправилась в Париж, не в силах более справляться с необузданными мыслями и измученная опасениями, подозрениями и тревогой. По прибытии ей довелось испытать кратковременную и обманчивую радость. Но вскоре от нее не осталось и следа. На смену пришли размышления и догадки относительно таинственности моего поведения. После чего последовал мой неожиданный уход и многочасовое ожидание моего возвращения. По прошествии ночи и целого дня я вернулся, но в каком состоянии! Вымокший до нитки, дрожащий от изнеможения, несчастный и не говорящий ни слова. Едва она успела заметить, что я вернулся, и вышла ко мне навстречу, как я рухнул без чувств к ее ногам. Она ждала моего выздоровления, с неописуемой тревогой склоняясь над моей постелью, и лишь приход негодяев, поставивших ее в известность о нашем разорении, обрушившемся на нее как гром среди ясного неба, заставил ее отойти от меня. Они говорили с ней, уже изнуренной и встревоженной всем предшествующим, без всякого снисхождения к ее слабости, они не соглашались ни на уступки, ни на полумеры, но открыли ей все