Сен-Леон: Повесть шестнадцатого века - Вильям Годвин

бы ощутил облегчение, если бы дети мои страдали самыми омерзительными пороками и являлись бы чудовищными калеками. Мое положение казалось бы не таким мучительным, если бы умственные способности их были ограниченными, если бы им были свойственны отвратительные наклонности, если бы души их были отмечены всеми возможными недостатками и каждый день свидетельствовал бы о том, что им суждено стать неизбежными жертвами позора. Тогда мне было бы легче переносить вину за то, что я лишил их будущего. Но погубить прекраснейшее из семейств, когда-либо существовавших на земле, лучшую из женщин и детей, в которых разворачивались бутоны всех достоинств и совершенств, — было поступком, который я себе никогда не простил. О Дамвиль, Дамвиль! Наилучший из людей! Преданнейший друг! Почему ты доверился такому негодяю, как я? Неужто ты не предчувствовал роковых последствий этого? Был ли ты вправе подвергнуть свое единственное дитя и все ее грядущее потомство столь страшной опасности? Воистину это было не к добру! Задуманное во благо, это стало жесточайшим горем, когда-либо навлеченным на меня. Я не создан для столь драгоценных и нежных уз. Мне суждено природой стать одиноким странником на лике земли. Я годен лишь для этого страшного несчастья. О, почему из-за твоих заблуждений и обольщений на мой счет я лишен этой участи? Даже она казалась мне менее ужасной, чем то, что я переживал! Но какой же я негодяй! Зачем упрекаю я своего наилучшего благодетеля? Нет уж, пусть я обращу весь поток своих обвинений на себя! Дамвиль был движим самыми благородными и великодушными чувствами, когда-либо посещавшими человеческую душу. Чем же я отплатил ему, и к чему это привело?

Все прежние привычки заставляли меня ощущать нынешние обстоятельства с предельной остротой. Маргарита, великодушная Маргарита почти с безразличием взирала на разительный контраст между роскошью и нищетой. Однако ее муж не был способен на это. Всеми событиями своей жизни я был подготовлен к тому, чтобы любить роскошь. С тех пор как моя душа обрела способность к воображению, пищей моих фантазий стали высокие героические подвиги, а не умиротворенность сельского уединения или совершенствование книжного ума. Воспоминание о золотом поле герба, осаде и сражении при Павии не покидали меня. Франциск I, шевалье Байар и де Бурбон навечно стали предметами моих видений и грез. Эти пристрастия преобразовались в ненасытное стремление к великолепию и расточительности; но, когда ветви склоняются книзу, корни продолжают впиваться в почву с прежней силой. Мне уже хватало и того, что из потомка блистательнейшего рода Франции я превратился в крестьянина. Однако, призываю в свидетели Небеса, я терпеливо снес бы это, если бы был один, я счел бы это справедливым воздаянием за мои глупости и подчинился бы с полной самоотверженностью. Но как сохранить невозмутимость, видя, что наказание постигло жену и детей? Я обращал взор на спутницу своей жизни и с искренней болью вспоминал пышность, к которой она привыкла, и надежды, ради которых была рождена. Я смотрел на своих детей — плоть от плоти моей, — когда-то бывших гордостью моей души, и вспоминал, что ныне они нищие, деревенские жители, изгнанники. Я не видел никакой возможности восстановить положение и лишь предчувствовал участь забвения и бедности для них и их потомства. Истинный родитель может пережить личное разорение, но он не способен быть свидетелем угасания и гибели своего рода. Иногда я восхищался невозмутимостью Маргариты. Временами же ее совершенство и добродетели вызывали у меня ненависть. В душе я обвинял ее в том, что в ней отсутствует искра истинного благородства. Ее терпение я воспринимал чуть ли не как низость духа. Уж лучше бы, думал я, подобно мне она проклинала свою судьбу и ее виновника, с негодованием и презрением отвергала бы рабство, на которое мы осуждены, не смирялась бы и посвятила остаток жизни бесконечным сетованиям. Я совершил поступок, доведший нас до жесточайшей нужды, но последствия этого поступка были для меня непереносимы.

Я находился в крайне подавленном и угнетенном состоянии, в моем сердце осталась рана, которую не могли залечить ни доброта моей жены и детей, ни время. Рана не была смертельной, но, подобно ране Филоктета, отравленного кровью Лернейской гидры35, она мучила меня год за годом, превращая мое существование в горькую обузу, тяжесть которой невозможно облегчить. Большую часть времени я проводил в глубоком скорбном молчании, и никакие утешения не могли развеять его. Не то чтобы это молчание хоть в малейшей мере было окрашено угрюмостью или дурным расположением духа. Скорее, оно свидетельствовало о спокойной недвижимости души, испытывающей известную симпатию к окружающим, но находящейся в своего рода состоянии бессилия, когда она не способна привести в движение ни органы речи, ни члены тела. Лишь взор мой время от времени молил о снисхождении и прощении. Я напоминал больного, чей недуг выражается в истощении всего организма и который со временем превращается в тень, не способную ни на что.

Именно в таком состоянии я пребывал постоянно. Однако иногда мое оцепенение оставляло меня. Тогда я машинально стряхивал с себя свою вялость и отправлялся скитаться по горам. Дикая природа лучше всего гармонировала с состоянием моей души. Я перепрыгивал с уступа на уступ, а вокруг вздымались остроконечные пики. Я спускался в почти отвесные пропасти и оставался в живых только благодаря инстинкту, заставлявшему меня хвататься за корни растительности, встречавшиеся на моем пути. Я повисал на вершинах скал, испытывая ужас от их крутизны, и ощущал головокружение и тошноту, которые обычно вызывает подобная высота. Я не мог решиться умереть: смерть казалась мне слишком желанным и легким способом избавления от преследовавших меня мук самоосуждения. Я испытывал зверское наслаждение от своей решимости жить и вынести все страдания за совершенное мною зло. Я был далек от того, чтобы надеяться, что пережитое мною окажется лишь шуткой и подобием нищеты перед лицом того, что ожидало меня впереди.

Описанное здесь состояние, в котором я находился, не являлось безумием и не могло быть принято за безумие, я никогда не забывался и помнил, кто я такой. Я не впадал в бредовые состояния, когда больной не находит себе места и его охватывает жажда лихорадочной деятельности, когда он не осознает, что делает, а выходя из которых внезапно вздрагивает и поражается, удивляясь самому себе. Мое помешательство подчинялось логике отчаяния. Меня не охватывали приступы безумия, я не старался никому причинить вреда. А потому Маргарита не могла решиться на то, чтобы отправить меня в сумасшедший дом. Зачастую я приходил домой в одежде, разорванной шиповником