Сен-Леон: Повесть шестнадцатого века - Вильям Годвин

Он сможет стать гордостью места, где живет. Он мог бы учредить в усыновившей его стране новые гарантии свобод, новые формы общественного благоденствия и улучшить здесь жизнь. Как восхитителен патриот-поселянин, сочетающий простоту одежды и манер с широтой познаний, глубиной чувств и сердцем, пылающим любовью к человечеству. Таковы были Фабриций и Регул среди древних, таков был Телль37 — родоначальник гельветической свободы. Что до меня, то я склонна испытывать благодарность к этому неожиданному повороту в нашей судьбе, который познакомил меня с новыми удовольствиями и предоставил моей душе возможность получить бесценный урок. Если бы ты согласился присоединиться к нашим радостям и отказался от напрасных упреков и губительных наклонностей, наше счастье было бы полным.

Речи Маргариты часто возбуждали мое внимание и уважение, а иногда даже казались мне довольно убедительными. Однако влияние их проходило, и ко мне возвращались уже описанные мною чувства, когда впечатление от услышанного рассеивалось. Тщетно внимал я похвалам простоте и невинности. Мне было приятно видеть тех, кто мне был ближе всего, и наблюдать в них истинное, а не показное довольство. Но сам испытывать удовлетворения я не мог. Уроки моего воспитания оставили во мне слишком глубокий след. Я мог отказаться от любви к славе, расценивая этот отказ как наказание за свои проступки, но не представлял себе истинного счастья без нее и продолжал упрямо и нетерпеливо желать тем, кто любил, именно такого счастья.

Глава VIII

Пока в душевной горести я сетовал на низость положения, до которого было доведено мое семейство, на нас, словно в отместку за неуместную утонченность моих душевных страданий, надвигалось еще более тягостное бедствие.

В мрачном и мятежном состоянии духа бродил я, по обыкновению, среди скал, в нескольких милях от нашего жилища. Стояла середина лета. Погода была удивительно хороша; но я высокомерно отказывался довольствоваться чистым воздухом и ясным небом. Уже несколько дней кряду совершал я свои прогулки, и солнце, наливавшее зрелостью пшеницу и чернившее виноградные грозди, затмевало мой взор и кипело в крови. Жар его лучей наполнял меня яростью и отчаянием. Однажды вечером, когда в угрюмом настроении я взирал на его заход с вершины скалы, я заметил, как чистота небосвода уступает место сгущающейся тьме. На западе собирались облака, и чем ближе подступала ночь, тем больше они заволакивали небо, окрашивая его в зловеще багровые оттенки. Поднялся ветер, и в темноте его завывания звучали жутко и яростно.

Утром по небу с бешеной скоростью неслись тучи, и после многодневного удушливого зноя в воздухе царил пронизывающий холод. Однако, не обратив внимания на эту перемену погоды, я отправился в скитания. Незадолго до полудня вокруг так стемнело, что я был поистине потрясен. Мне казалось, что самая темная ночь не в силах превзойти этот мрак. Сдержав первый порыв, возникший отчасти под влиянием сильного волнения, отчасти из-за разыгрывавшейся непогоды, я машинально начал оглядываться в поисках укрытия. Я с трудом различал предметы, находившиеся поблизости от меня, когда вдруг прямо передо мной воздух разрезала голубая молния такой яркости и силы, что я едва не лишился зрения. Последовавший за ней удар грома был не сравним ни с одним звуком, который доселе мне доводилось слышать. Раскаты следовали с такой частотой, что почти заглушали друг друга. В этот миг я думал только о себе, хотя мое тогдашнее умонастроение и не предполагало во мне особой подверженности страху. Я стоял неподвижно, испытывая благоговение и ужас, вызванный не столько опасениями, сколько утонченной впечатлительностью. Мне казалось, что я среди бушующих туч и проник за завесу, за которой природа скрывает свою мастерскую. Я готов был погрузиться в тайные чертоги, в которых зарождаются ураганы, и подставить обнаженную грудь потокам пламени. Пока же мысли мои успокоились и сосредоточились на созерцании замысловатой пляски молний на вершинах скал, свет которых столь контрастировал с тьмой, в которую было погружено все остальное. Буйство ветра продолжалось, и вдруг с небес обрушился поток дождя с градом, стремительность и силу которого невозможно представить. Градины достигали столь поразительного размера, что, прежде чем я успел сообразить, я был повержен ими на землю. Не осмеливаясь вновь подняться, я лишь укрылся в таком месте, которое хоть как-то защищало меня от их ударов. Я лежал распростершись на земле, прислушиваясь к грохоту обрушивавшихся на землю градин и ощущая, как они отскакивают от моего тела.

Через двадцать минут ливень стал ослабевать, а еще через полчаса окончательно стих. Когда я пошевелился, то был изумлен тем, насколько болели все части моего тела. Я приподнялся на локте и устремил свой взор на град, покрывавший землю целыми горами льда, а кое-где взрыхливший ее поверхность и проникший вглубь. Переведя взгляд дальше, я увидел огромные деревья, вырванные с корнем и отброшенные далеко вниз по склону. Когда они обрушивались, я даже не расслышал шума, который они производили, хотя тот должен был быть невероятно громким. Таковы были следы, оставленные бурей в горах. В долине они были еще страшнее. Я видел, что повсюду, куда только достигал взгляд, почва превратилась в трясину, пшеничные поля погублены и утопают в грязи, виноградные лозы изорваны в клочья, фруктовые деревья уничтожены, а кое-где взрытые пастбища покрыты изуродованными трупами ягнят, овец и коров. Упования года, которыми всего лишь за несколько минут до этого любовался мой взор, ибо приближалось время уборки урожая, являли собою чудовищную картину запустения. Я находился на значительной высоте и мог объять взором все зрелище разорения.

Пока я стоял, взирая на это в немом изумлении, внезапно меня обуял всеобъемлющий ужас. Что сталось с моей семьей и с ее небольшими владениями после этого страшного несчастья? Хотя я и стоял лицом к месту нашего обитания, вершина скалы скрывала его от моих глаз. Препятствие было невелико, и все же требовались значительные усилия, чтобы преодолеть его. Я кинулся по тропе с такой быстротой, что едва переводил дыхание. Я миновал вершину, и мгновенно передо мной предстала вся картина. Что ощутил я, когда увидел, что разорение здесь было еще страшнее, чем с той стороны скалы, откуда я вначале наблюдал его! Моя собственная хижина, в которой еще утром находились и, как я надеялся, продолжали находиться все самые дорогие моему сердцу люди, казалось, в полном одиночестве стояла посреди огромного болота.

Сразу после нашего приезда в Швейцарию Маргарита, решительно стремившаяся приспособиться к новым обстоятельствам, потратила все, что оставалось от нашего погибшего состояния, на приобретение хижины, в которой мы обитали, и небольшого участка вокруг нее, достаточного