Сен-Леон: Повесть шестнадцатого века - Вильям Годвин

самым откровенным и грубым образом. Любая другая женщина была бы сломлена этими несчастьями. Маргарите же, казалось, они лишь придавали сил: чем больше на нее обрушивалось бед, тем больше она возвышалась над ними. Она сразу приняла решение и отвечала на все вызовы судьбы твердо и без колебаний.

Период апатии и оцепенения, в которые я поначалу погрузился, сменился безумной активностью. Именно в этом состоянии Маргарита препроводила меня и детей в укромное место в кантоне Солёр34 в Швейцарии. Главным принципом стала экономия, ибо из-под обломков нашего состояния Маргарите удалось спасти лишь малые крохи. Она не стремилась к созданию пристойной видимости и не думала о радужных перспективах. Потрясение, пережитое ею, было не настолько велико, чтобы сломить ее деятельную натуру и мужество, но оно лишило ее возможности потворствовать своим изысканным слабостям. Место, где мы поселились, было отдаленным и довольно пустынным. Когда я пришел в себя — надежды на это она никогда не теряла, — она решила, что уединенность будет наиболее благоприятна, по крайней мере на первой стадии возвращения ко мне рассудка.

Вследствие вышеизложенного именно она руководила мною, нашим сыном и тремя дочерьми. Сразу после нашего прибытия она приобрела неказистый, но опрятный домик и приучила себя и детей к образу жизни, который вели соседние крестьяне. Родовое имение вместе с поместьями, перешедшими ко мне после женитьбы, — все было поглощено бездной, предуготованной моим злополучным поведением. Маргарита распродала все наше движимое имущество, украшения и даже одежду. Единственное, что ей удалось спасти от катастрофы, это несколько книг, собранных вследствие литературных привязанностей, всегда присущих мне. Значительная часть полученной таким образом суммы была роздана кредиторам. Перед тем как отправиться в добровольную ссылку из своей родной страны, Маргарите хватило рассудительности и сноровки, чтобы удовлетворить их всех, и она готова была ограничиться лишь тем, что останется после уплаты по искам. Этого требовали ее гордость и исключительная честность. В нашем бегстве нас сопровождали двое слуг, чья привязанность была столь сильна, что расстаться с ними было непросто, даже если бы мы и не испытывали необходимости в их заботах. Однако Маргарита руководствовалась строжайшими принципами экономии и решилась бы и на эту крайность, окажись в ней необходимость, как бы нам ни было тяжело отказаться от их робкой привязанности и распроститься с остатками былой роскоши. Но обстоятельства не потребовали этого. Нашей младшей дочери в это время исполнился лишь год, и, как бы решительно ни была настроена ее мать, вряд ли она одна сумела справляться со всем, когда отец страдал от столь серьезного недуга. Маргарита оставила одну служанку, чтобы та помогала ей в домашних хлопотах, так как сама не могла отказаться от постоянной заботы обо мне. В противном случае она постоянно была бы неуверена в том, что сделано все, что должно, что я получаю уход и внимание, столь необходимые в моем несчастном положении, и что возникающие проблески моего сознания обретают нужную им поддержку. Однако зачастую острота моих болезненных приступов была такова, что требовала больших физических усилий, чем те, на которые была способна Маргарита; они были необходимы для того, чтобы помешать мне совершить какой-либо отчаянный поступок. Для этой цели Маргарита оставила моего верного слугу Бернардина — он был почти моим ровесником и прислуживал мне чуть ли не с младенчества. Своим скорым выздоровлением я всецело обязан любовной заботе и опытному уходу этой несравненной женщины. Тем, кто не сталкивался с подобными состояниями, трудно представить, сколь многое зависит от постоянной бдительной опеки в сочетании с разумной рассудительностью там, где наемный уход может оказаться нерасторопным, а грубая вульгарная бесчувственность — вызвать раздражение, а то и причинить непоправимый вред.

Вряд ли найдется жена более заботливая и нежная, чем стала для меня в этих обстоятельствах Маргарита. Низвергнутая в глубочайшую нищету, она не позволяла себе отдаваться недостойным и горестным сетованиям. Несмотря на крутой поворот судьбы, она не стала его жертвой. Самым убедительным образом она доказала, что ее совершенства не были следствием богатства или титула, но принадлежали ей от природы. Даже нищете она придавала изящество, если не блеск, на что способны лишь благородные и утонченные натуры. Ее дети были смиренны и вдохновлены ее примером и вскоре позабыли о своих привилегиях, которые еще не изнежили их душ. Прискорбное положение, до которого был низведен отец семейства, ни в коей мере не заставило ее отказаться от деятельности даже в состоянии самого горького отчаяния. Она решила стать матерью и отцом своим детям, она с уверенностью ожидала моего скорейшего выздоровления. И хотя я был виновником ее бед, она не позволяла этой мысли отравлять ни чистоту своей привязанности, ни нежность своей заботы.

Она решила ни взглядом, ни словом не упрекать меня за содеянное мною злодеяние. Она привыкла желать своим детям высокого положения, изобилия и привилегий. Она хотела, чтобы ее сын следовал путем славы, которым шли его предки, чтобы ее дочери могли связать свои судьбы с самыми достойными и блистательными людьми родной страны. Но, потерпев неудачу в этом, она твердо вознамерилась, насколько это было в ее силах, привить им добродетель, бодрость и смирение, воспитать в них душу, которая смогла бы черпать силы в самой себе, вызывая внимание и уважение всех окружающих.

Выздоровление протекало неравномерно, и то казалось, что вот-вот наступит улучшение, то состояние вновь становилось угрожающим. Среди способов, которыми пользовалась Маргарита для возбуждения тлеющей искры моего сознания, было напоминание об отцовской любви. При любой благоприятной возможности она приносила мне свою маленькую тезку, которая и в годовалом возрасте уже проявляла очевидные признаки той игривости и веселости, позднее во многом определившие основные черты ее характера. Ее невинная улыбка, резвость и беззаботный смех вызывали в моей душе живейший отклик. Нередко ее влияние оказывалось столь сильным, что одно ее появление прерывало приступ моего безумия или возвращало меня из бездны уныния. Юлия оплакивала меня, а Луиза стремилась подражать проявлениям доброты, которые она привыкла наблюдать в своей матери. Шарль, больше других осознавший природу моего недомогания, был крайне внимателен, когда его приводили ко мне, и большей частью смотрел на меня с безмолвной тревогой, в то время как его глаза произносили целые монологи без помощи слов. Наконец Маргарита уступила его настойчивости, и он стал постоянным помощником Бернар дина в заботах обо мне. Его непоседливость и порывистость, казалось, полностью исчезли, час за часом он по своей воле оставался в моей комнате, с готовностью хватаясь за каждую возможность быть полезным и испытывая радость, всегда