Сен-Леон: Повесть шестнадцатого века - Вильям Годвин

— Куда ты, Реджинальд? — спросила она.

— Недалеко, — ответил я, пытаясь обрести небрежный и безразличный вид.

Она не удовлетворилась этим ответом.

— Ты хочешь выйти на улицу? — осведомилась она.

Я вернулся к тому месту, где сидел прежде.

— Любовь моя, я собирался выйти в тот самый момент, когда ты приехала. Уверяю тебя, дело не терпит отлагательств. Надеюсь, я скоро вернусь. Прости, что вынужден покинуть тебя. Утешься. Тебе надо отдохнуть, а потому лучше ступай в постель.

— Остановись, Реджинальд! Удели мне мгновение перед уходом! Оставь нас, Шарль! Спокойной ночи, мой милый мальчик! Поцелуй меня и помни, что мама теперь с тобой под одной крышей, и спи с миром.

Мальчик вышел из комнаты.

— Реджинальд, — промолвила она, — я не желаю ни управлять твоими желаниями, ни следить за твоими поступками. Однако твое поведение представляется столь необычным, что освобождает меня от следования обычным правилам. Я всегда была покорной женой, никогда не позволяла себе противоречить твой воле, и ты сам тому свидетель. Однако я не хочу следовать правилам щепетильности, которая поставила под угрозу все то ценное, что есть в человеческой жизни. Как забыть те необъяснимые выражения, которые исторгли из тебя жалобы Шарля? Могу ли я оставаться безразличной к таинственному поводу, который заставляет тебя покинуть меня, после того как я не пробыла с тобой и получаса? До прихода Шарля, казалось, ты не имел такого намерения.

— Любовь моя, — ответил я, — сколь серьезны твои слова по столь незначительному поводу! Что ж странного в том, что твой внезапный приезд заставил меня позабыть о договоренности, а сейчас я о ней вспомнил?

— Сен-Леон, — ответила моя жена, — прежде чем удивляться моей тревоге, вспомни обстоятельства, непосредственно ей предшествовавшие. Долгие недели я ждала от тебя приятных и утешительных сведений, имея все основания надеяться на твое возвращение. Неуверенность и тысяча страшных предчувствий наконец заставили меня покинуть дом и привели в Париж. Я прибыла сюда, чтобы разрешить свои сомнения и вселить мир в свою встревоженную душу. А потому не удивляйся, если ощущаешь сейчас в моих речах больше озабоченности и решимости, чем обыкновенно. Заклинаю тебя, успокой и утешь меня, если можешь! Если же нет, то позволь мне обрести утешение хотя бы в том, чтобы узнать страшную правду!

— Успокойся, Маргарита! — ответил я. — Мне горько. Господь свидетель, мне невыносимо горько, что я причинил тебе минутную боль. Но поскольку ты придаешь столько значения этому обстоятельству, я отложу дело, которым собирался заняться, и останусь с тобой.

Действия этого непроизвольного искреннего предложения я не предвидел. Мгновение Маргарита смотрела на меня, а потом бросилась мне на шею.

— Прости меня, мой возлюбленный муж! — вскричала она. — Воистину ты заставил меня устыдиться. Я веду себя непростительно. Я чувствую, что томилась из-за воображаемых пороков и сама выдумывала несчастья, разъедавшие душу. Насколько же ты добродетельнее меня! Но я совладаю со своей слабостью. Я хочу, чтобы ты пошел на условленную встречу, и отныне буду доверять твоей рассудительности и чести.

Каждое ее слово кинжалом врезалось мне в сердце. Чего только я не пережил, пока эта восхитительная женщина стыдила себя за подозрительность и не скупилась на похвалы моей порядочности! Я заглянул к себе в душу и увидел, что ничто в ней не соответствует представлениям столь высоким, — душа была опустошена и полна раскаяния. Я молча обнял Маргариту. Сердце мое трепетало и, казалось, было готово разорваться от тайны, раскрытие которой представлялось мне смертью. В ответ на ее великодушие мне следовало отказаться от надуманного свидания и посвятить хотя бы эту ночь тому, чтобы утешить и успокоить ее. Но я не решался, не осмеливался это сделать. Душевная рана раскрылась, и ничто не могло затянуть ее. Чем большую любовь я испытывал к жене за ее доверие, тем тяжелее было выносить ее присутствие. Лицемерить в течение стольких часов, принимать спокойный вид и предаваться радости, когда все внутри негодует, — выше человеческих сил. И, с разрешения Маргариты, я покинул ее. Но даже за этот короткий срок, что я оставался в доме, я чуть было не выдал себя. Я чувствовал, как внимательно следит Маргарита за выражением моего лица, словно вновь заподозрив, что я скрываю какую-то роковую тайну. Однако она более ни словом не обмолвилась об этом, и мне удалось уклониться от ее пристального взгляда.

Стоит ли описывать состояние, в котором я шел по улицам? Достаточно сказать, что все прежние переживания, связанные с игрой, казались мне тривиальными по сравнению с ощущениями, владевшими мною теперь. Впервые передо мной явственно предстал тот демон, что отравлял все мои радости, превратил в мучение восторг встречи с возлюбленной моей души, не дал мне вкусить ее еще не испробованных прелестей и превратил меня в одинокого странника. Я мысленно представлял, какой была бы наша встреча, будь она освящена подлинной невинностью. Временами я казался себе омерзительнейшим из смертных; мне чудилось, что тот, кто, подобно мне, предал поруганию величайший дар Небес, должен быть безнадежно несчастен. Временами же, вновь взирая на предмет своей порочной страсти, я находил в нем залог исцеления. Чем отчаяннее представлялось мне положение, тем с большим безумием я уверял себя, что одна эта ночь восполнит все мои потери. Придав ей столь роковое значение, я был вынужден доставить нежной душе своей жены необходимость нескольких часов тревоги. Однако последующее должно было с лихвой возместить столь кратковременное страдание. Затем я открою ей всю душу. Я более не стану ничего скрывать; я более не стану прибегать к порочному лицемерию. Я распрощаюсь с улыбками и капризами фортуны и не потребую ее благосклонности. Ежели я сам не способен к строгой экономии, я препоручу распоряжение хозяйством Маргарите, которая, как мне было хорошо известно, во всех отношениях подготовлена для ведения дел. Этими мыслями я настроил себя на самые решительные и рискованные поступки.

К чему вдаваться в описания подробностей этой катастрофы? Вскоре, хотя и не сразу, я начал проигрывать значительные суммы. Вначале я еще проявлял внимательность, собранность ума и душевных сил, готовый к длительному испытанию. Неудачи лишили меня этого. Взгляд мой стал рассеянным, в душе разыгралась буря, мысли потеряли последовательность и стройность. Я лишился способности к верным суждениям, но был решительно настроен не уступать. Я играл до утра, но и первые солнечные лучи не заставили меня отступиться. В тот день закатное солнце увидело меня нищим.

Существует такая степень несчастья, которая, будучи неподвластна описанию, не