Сен-Леон: Повесть шестнадцатого века - Вильям Годвин

знаками этой любви, способствовать счастью другого, который в ответ способствует нашему собственному, — вот что наиболее желанно, поскольку является истинным и естественным условием человеческого существования. Человек должен испытывать к кому-то симпатию, он не может быть отрезан от всех связей, он жаждет доверительности, умиротворенности и привязанности, которые не возникнут между простыми знакомыми. В каком бы мы ни пребывали состоянии, мы стремимся преклонить усталую голову к любящей груди, ждем выразительных глаз, с которыми могли бы обменяться нежными и понимающими взглядами. Тогда наша душа согревается и раскрывается, тогда она перестает в чем-либо нуждаться, тогда она начинает таять от чувств, невыразимых словами, но которые сердце понимает без помощи слов, тогда взгляд наш завороженно уплывает, тело изнемогает от восторга, а в груди загорается пламя — тогда два человека, на которых снизошла подобная благодать, уже не ощущают себя порознь, расстояние исчезает, их одухотворяют одни помыслы, их возбуждают одни чувства. Такова любовь; так она созревает, достигая пределов совершенства; никогда мужчина не ощущает в себе такой жизненной силы, такой истинной духовности, как в тот миг, когда, вырвавшись из пут неуверенности, робости и осторожности, полностью изливается на груди обожаемой женщины.

Маргарита де Дамвиль особенно отличалась от всех ранее известных мне женщин изысканностью своего вкуса и живостью чувств. Это обстоятельство стало для меня источником неисчерпаемого наслаждения и самосовершенствования. Мы оба были хорошо знакомы с наиболее выдающимися поэтами и писателями той эпохи. Но когда мы читали их вместе, они открывались нам совсем с другой стороны, неведомой доселе. Возможно, гораздо важнее читать поэзию и любые другие произведения, возбуждающие воображение и взывающие к сердцу, в одиночестве, нежели в обществе. Однако истинная возможность до конца понять автора заключается в чередовании этих двух способов общения с ним. Чувства ужасного, величественного, сладострастного и трогательного в значительной степени зависят от совместного их переживания, и нам не дано ощутить в полной мере их истинность, иначе как в присутствии другого, когда в двух душах одновременно возникают одинаковые ощущения, когда непроизвольно встречаются и сливаются полные страсти и смысла взгляды, когда голос чтеца вибрирует от мыслей автора и слушателя, меняясь от случайных вкраплений кратких замечаний или восторженного рукоплескания. Именно так мы и читали восхитительные сонеты Петрарки и заново погружались в возвышенные творения Данте. Несравненное удовольствие доставили нам письма Элоизы к Абеляру30. Мы окунались в поэзию трубадуров31 и среди всех ее несообразностей и недостатков обнаруживали душевную страсть и дерзость, ничем не скованное богатство воображения, а временами и величие замысла, и отважный полет мысли, наполнявший нас неожиданными чувствами. Порой, когда мы не отдавались чтению, мы цитировали друг другу разные отрывки, рассказывали об открытиях, сделанных нами в одиночестве, и указывали друг другу на незаметные красоты, которые, возможно, пропустили бы, если бы не подсказка другого. Два человека не могут быть столь похожими друг на друга, чтобы один из них не обладал большей склонностью к чему-либо, чем другой. Таким образом мы обогащали друг друга, приобретая широту взгляда и свободу суждения, которых ни один из нас не достиг бы поодиночке. Трудно себе представить, сколь важно было все это для достижения истинного счастья. Нам обоим доставляло удовольствие сознавать, в каком согласии находятся наши чувства, и, по мере того как ежечасно возрастало это согласие, мы замечали, как исчезает то, что представлялось нам недостатками друг в друге. Это побуждало обращать внимание на способности каждого из нас, на верность суждений и изящество чувств другого. По мере того как наша привязанность друг к другу возрастала, мы радовались этому обмену добродетелями, когда каждый из нас что-то отдавал другому и получал взамен то, что добавляло ценности его характеру и уму. Мы ни на мгновение не теряли взаимоуважения, этой единственной непоколебимой основы любви. Мы оба благословляли нашу общую судьбу, полагая, что ни в ком другом не найти сочетания стольких добродетелей с подобной нежностью.

Впрочем, мы не ограничивались библиотекой и беседами у очага. Мы гуляли, катались верхом и путешествовали. Мы вместе созерцали красоты природы и восторгались законами мироздания. Пересекали многочисленные провинции Франции, отдельные части Испании и Италии. Изучали людей, обращая внимание на то, как влияют на них природные условия или различия политического устройства. Все это доставляло огромное удовольствие. Есть что-то исключительно приятное для человеческой природы в самом путешествии, во влиянии его целительной атмосферы, в лицезрении небесной лазури и багряных облаков, в открывающихся с обеих сторон пейзажах, в том, как быстро и весело они сменяют друг друга. От всего этого распахивается сердце, душа ликует, и мы ощущаем исключительную гармонию чувств. Мысли становятся более возвышенными и утонченными, приобретают редкую способность к восприятию мельчайших подробностей, ощущается то, что в обычные моменты остается невидимым и неведомым, мы наслаждаемся явлениями столь мимолетными, что не имеют названиями столь неуловимыми, что едва могут быть замечены, все фибры нашей души трепещут от наслаждения.

Впрочем, здесь необходимо упомянуть об одной подробности, которая, способствуя правдивости повествования, разрушает сложившееся впечатление и гармонию всей картины. Но я не намерен в этом рассказе изображать себя лучше, чем я есть на самом деле. Я положил для себя священным принципом абсолютную правду и беспристрастность. А потому, как бы мне ни было больно, вынужден признать, что не был достоин своей несравненной супруги. Она обладала всей безыскусностью врожденного вкуса. Чем больше она отдавалась природе, тем большую радость испытывала. Чрезмерные излишества и показную видимость она считала помехой удовольствию. Она черпала свое счастье в собственной душе, не нуждаясь ни в немом восхищении, ни в глупом изумлении окружающих. Во мне же сохранялся изначальный душевный порок. Мне были необходимы знаки восхищения и звуки рукоплесканий. Я не умел довольствоваться собой. Я не мог ограничиваться протекавшим в безвестности спокойным наслаждением естественными радостями и позабыть тщеславный и суетный шум света. Возможно, Маргарите удалось бы мало-помалу искоренить во мне эту болезнь. Но здесь я озабочен лишь констатацией фактов и знаю, что подобного не случилось.

В то время эта нелепая страсть еще не привела меня к роковым последствиям. Она удовлетворялась незначительными ублажениями, доставляемыми определенной долей хвастовства и расточительности. Я продолжал держать многочисленную прислугу. Мои покои выглядели величественно, а мебель — великолепно. Мы путешествовали с размахом едва ли не принцев крови. До чего же я был глуп, считая, что это увеличивает истинные радости, перечисленные мною выше! Когда мы были дома, каждый случайный гость принимался с невероятной пышностью, не призванной предоставить ему максимальные удобства, но направленной на то, чтобы он был изумлен