Томас Уингфолд, священник - Джордж Макдональд

волна сплющила ему голову, унесла с собой ра­зум и бесследно растворила его в своей массе, разом лишив всех мыслей и слов. Но могу­чим усилием воли, словно пытаясь вызвать себя из небытия, Уингфолд пришёл в себя и

начал говорить. Чтобы читатели воздали ему должное, я напомню, что по натуре он был застенчив и к тому же слишком хорошо знал недружелюбный настрой своей общины; кто был виноват в этой неприветливости, он сам или его прихожане, сегодня не имело значе­ния. Даже в уединении своего кабинета (а если точнее, то в темноте своей спальни) Уинг- фолду было страшно решиться на такой поступок, но осмелиться осуществить задуманное перед лицом стольких людей, несмотря на трусливо съёжившийся разум, было самой настоящей и очень нелёгкой победой. Если подумать, уже сама решимость поступить по правде была победой, которая смела прочь и застенчивость, и все другие слабости, пы­тавшиеся ему помешать. Но для того, чтобы превратить эту решимость в поступок, требо­валась новая смелость, а ведь до сих пор его мужество ни разу не подвергалось ни провер­ке, ни серьёзному испытанию. В школе он никогда ни с кем не дрался, на охоту не ездил, не переживал ни кораблекрушения, ни пожара, и грабители ещё ни разу не останавливали его на тёмной улице, требуя кошелёк и часы. Но, пожалуй, не всякий человек, с честью выдержавший все эти испытания, решился бы ради чистой совести пойти на тот шаг, на который осмелился сейчас Уингфолд. Поглядывая на лежащие перед ним страницы, он заговорил:

- «Признавайтесь друг пред другом в проступках» - эта апостольская заповедь по­служит мне оправданием в том, что некоторые из вас могут счесть чуть ли не нарушением всех нравственных приличий, ибо сегодня я собираюсь говорить с вами о себе. Но по­скольку я грешил, обращаясь к вам с этой кафедры, сегодня с этой же самой кафедры мне хотелось бы покаяться. Именно отсюда, воскресенье за воскресеньем, ничего не объясняя, я читал вам слова и мысли другого человека, и читал так, словно сам искал и нашёл их для вас. Я не сомневаюсь, что эти проповеди были куда лучше всего, что мог бы написать я сам, основываясь на собственных мыслях и опыте, и во всём этом не было бы ничего дур­ного, если бы я с самого начала сказал вам правду. Но я этого не сделал. Однако благо­даря справедливому обличению со стороны друга, чьи укоризны воистину искренни, я осознал всю нечестность своего поступка и сегодня признаюсь в нём перед вами. Прости­те меня. Больше я никогда не буду так поступать.

Но, братья, пока у меня самого есть только крошечный садик на голом склоне, и в нём ещё нет плодов, которые я мог бы с чистой совестью дать вам в пищу. Кроме того, сердце моё теснят беспокойные мысли, и я чувствую себя ничтожным перед Богом и людьми. Поэтому я прошу у вас немного терпения и снисходительности, если, пытаясь снабдить вас доброй пищей, я какое-то время буду нарушать общепринятые традиции - хотя поступая так, я лишь делаю то, что кажется мне наиболее разумным и вполне закон­ным. Если у меня не получится дать вам то, в чём вы нуждаетесь, я уступлю эту кафедру более достойному священнику. Тот хлеб, который я собираюсь преломить для вас сего­дня, я не таясь собирал на чужих полях, как собирают оставшиеся после жатвы колосья. Признаюсь, что не смог бы отыскать даже эти поля (по крайней мере, вовремя, чтобы не лишить вас насущного хлеба в это воскресенье) и набрать в них достаточно зерна, если бы не помощь того самого друга, который открыл мне глаза на то зло, какое я причинял и се­бе, и вам. Некоторые из эти полей совсем древние, но даже после многократной жатвы в них отыщется немало тучных колосьев, и, высыпая перед вами каждую пригоршню зерна, я буду называть ту ниву, где собрал её. Всё это поможет нам увидеть, что думали лучшие и мудрейшие пастыри Англии о христианском долге исповедовать свои грехи друг перед другом.

И Уингфолд начал один за другим читать отрывки, которые Полварт помог ему отыскать и расположить по порядку, но не хронологически, а так, чтобы они постепенно раскрывали главную мысль, и предварял каждую новую пригоршню этого «зерна» двумя- тремя словами о том, с чьего поля она была собрана. Пока он читал, голос его окреп и пе­рестал дрожать. Возобновлённая связь с великими учителями прошлого наполнила его радостью, и его слова, вдохновлённые этой радостью, звучали приподнято и светло. Даже

если Уингфолд не проповедовал сейчас никому другому, он несомненно проповедовал самому себе - и ощущал от этого несказанное удовольствие.

Некоторые прихожане были разочарованы: они надеялись, что священник призовёт общину почаще пользоваться исповедальней и приведёт доводы в её защиту, полагая, что источником всех этих перемен могла быть лишь та сфера церковных небес, куда они сами обращали свои взоры. Другие были возмущены, что этот юноша, который пока был всего лишь викарием, замахнулся на столь смелые нововведения. Однако многие утверждали, что это была самая интересная проповедь в их жизни - что, пожалуй, значило совсем не так много, как может показаться.

Миссис Рамшорн не относилась к числу ни первых, ни вторых, ни третьих. Уинг­фолд всё так же не вызывал у ней ни малейшей симпатии. К тому же, она долго была при- частна к духовным кругам и немало знала о том, что делается. то ли за церковными ку­лисами, то ли в церковной тюрьме - даже не знаю, как это назвать. Теперь же она негодо­вала на молодого выскочку за то, что он низвёл церковную кафедру до скамьи подсуди­мых. Да что он о себе воображает? Неужели респектабельной общине, в которую входят первые семьи графства, есть дело до этого жалкого викария, который вдруг вообразил се­бя грешником и преступником? Зачем было высовываться, пока никто публично не обви­нил его в обмане? И неужели нельзя было раскаяться в своих грехах, какими бы они ни были, не похваляясь ими с кафедры и не обнажая их перед всей общиной? Что за дешёвая уловка - выставлять перед всеми свои прегрешения! Да какая разница, чью невнятицу он бормочет по воскресеньям с кафедры - свою собственную или какого-то другого болвана! Никто не стал бы к нему придираться, придержи он свой глупый язык! Были священники и получше его, которые преспокойно читали чужие проповеди и не видели в этом ничего дурного! Да и кому от этого хуже? Главное