Заговор головоногих. Мессианские рассказы - Александр Давидович Бренер

Он выхватил листок из бесформенной груды и протянул мне.

Это была репродукция «Большой одалиски» Энгра.

– Видишь? – сказал Николай Васильевич. – Видишь, что он изобразил?

Я кивнул, хотя не понимал, что он имеет в виду.

Плагиар хмыкнул:

– Он свою одалиску со спины изобразил – эту красоту, это чудище, этот хребет небес. Неспроста со спины. Посмотри, какая спина! По этой спине можно определить всё, даже как динозавры ходили в своих лесах. Как они поднимали головы к небесам и ревели: «И-и-и!» По этой спине можно определить, как взревели реки времён…

Он вскочил с бутылкой в руке и продекламировал:

Два сонных яблока у века-властелина

И глиняный прекрасный рот,

Но к млеющей руке стареющего сына

Он, умирая, припадёт.

Я знаю, с каждым днём слабеет жизни выдох,

Ещё немного – оборвут

Простую песенку о глиняных обидах

И губы оловом зальют.

О, глиняная жизнь! О, умиранье века!

Боюсь, лишь тот поймёт тебя,

В ком беспомощная улыбка человека,

Который потерял себя.

Какая боль – искать потерянное слово,

Больные веки поднимать

И с известью в крови для племени чужого

Ночные травы собирать.

Век. Известковый слой в крови больного сына

Твердеет. Спит Москва, как деревянный ларь,

И некуда бежать от века-властелина…

Снег пахнет яблоком, как встарь.

Мне хочется бежать от моего порога.

Куда? На улице темно…

Он оборвал чтение и воззрился: понимаю я или нет?

Кое-что я понимал, но далеко не всё.

А его снова несло:

– Гарольд Розенберг однажды заметил, что модернизм производит тревожные объекты, которые сами не знают, произведения искусства они или хлам. Это правильно… Но при чём тут я? И при чём тут Жан Огюст Доминик Энгр? Лучше скажи, что тревога является центральным принципом твоего существования! Но при чём тут великий Энгр? У него не тревога, а нега, Онега, покой! В качестве живописца он не превзойдён и не принадлежит ни к какому ограниченному течению – ни к академизму, ни к классицизму, ни к романтизму, ни к реализму – ни к чему… Так и надо, это и хорошо! Как вестник он на высоте… Как вестник он неподражаем и незаменим… Впрочем, его весть до сих пор не разгадана, как и весть Фёдора Михайловича… «Красота спасёт мир» – это, что ли, их весть?.. Но как эти слова понимать?.. Или, может, их не нужно понимать?.. Тертуллиан сказал: за вестью нужно следовать – и всё…

Он прикончил вино, так и не предложив мне глотнуть.

За окном сгущалась тьма.

– А ты был когда-нибудь в Катманду? – вдруг спросил Николай Васильевич.

– Нет.

– Кат-манду, Кат-манду! – пропел он. – Я всегда смакую название места прежде, чем его посетить. В голове пусто и только название: динь-динь-динь! А потом уже, вслед за названием, приходят пейзажи, сценки, какие-то идейки, если повезёт. А само место можно и не посещать. КАТМАНДУ – вот название, которое мне по душе. Я о нём думал давно, но место так и не посетил. Как ты думаешь: о чём это слово КАТМАНДУ, про что оно?

Я задумался, но он опять говорил:

– Так ведь очевидно: про КАТМАНДУ. Это слово ласкает слух, вот и всё. Поэтому лучше Катманду не посещать, а просто повторять: Катманду, Катманду, Катманду… Метла существует не для того, чтобы подметать. Метла существует, чтобы на ней летать…

И он залепетал:

– Катманду… Катманду… Катманду… Это место, где макаки разбрасывают какашки по всей стране… И никто им не мешает, никто на них не орёт… Никакая метла их не хочет мести… Катманду… Катманду… Катманду…

Баскский берет свалился с уха Плагиара, тяжёлые веки сомкнулись, голова упала на плечо, и он засопел.

А я вдруг почувствовал себя таким голодным и заброшенным, что чуть рубашку на себе не разорвал.

– Эй! – вдруг вскинулся старик. – Ты чего?.. Ты кто?..

И, не дождавшись моего ответа:

– Уходи прочь! Уже ночь! Сам видишь – я устал…

Глаза его были безумны, на губах закипала пена…

Он заорал:

– Ах, где те острова, где растёт трын-трава!

И вновь:

– Уходи! УХОДИ!

Я понял: с таким не поспоришь.

И ушёл – с некоторым облегчением даже, но и с позором.

Впрочем, ушёл я недалеко: решил переночевать в ближайшем сквере на скамейке.

Сквер – с укромной скамьёй под сиреневым кустом – оказался рядом.

4. Спал я скверно, а на рассвете проснулся в ужасе: кто-то тряс меня за плечо.

– Вставай! Вставай! У меня на сегодня план!

Это был Николай Васильевич Плагиар, и от него дурно пахло.

Он шевелил запёкшимися губами:

– Хемингуэй однажды дал совет молодым авторам: когда заканчиваешь писанину сегодня, обязательно знай, с чего начнёшь завтра. Это хороший совет. Но следовать ему я не могу. Всё вчерашнее – чушь. Идей в голове никаких. Но главное – не останавливайся никогда. Книги состоят не из идей, а из слов. Какой бы ни была исходная точка, финал будет хорош. Любое действие постыдно, лишь когда оно не закончено. Сегодня мы пойдём в Лувр, чтобы окончательно вглядеться в Энгра.

Лучше было бы мне ещё полежать, но Николай Васильевич торопил, и я последовал за ним в Лувр.

До такой свободы, чтобы ни за кем не следовать, я ещё не дошёл и, вероятно, никогда не дойду.

И вот что забавно: даже если я следовал за кем-то очень глупым и дурным, мне всё равно было хорошо.

Из прожитого я помню только лучшее, а плохое – нет.

Это свойство моей памяти изгонять дрянь – везение дурака.

5. Прежде, чем направиться в Лувр, мы уселись на террасе только что открывшегося кафе.

Николай Васильевич заказал сэндвич с салями и бутылку красного вина.

Когда сэндвич принесли, он извлёк колбасу из багета и с видимым удовольствием съел.

– А это тебе, – улыбнулся он, передавая мне оставшийся хлеб.

Платил опять я.

Потом мы гуляли по саду Тюильри.

Плагиара что-то беспокоило, и из прогулки вышла дребедень.

Он присел на скамейку, но через минуту вскочил и сказал:

– Ох-хо-хо! Ты, наверное, знаешь три самых главных слова в русской литературе?

Я посмотрел на него недоуменно.

– Не знаешь? Три слова: ЧЕЛОВЕКА УБИТЬ ЛЕГКО.

Когда он это произнёс, я тут же вспомнил, сколько раз хотел убить кого-нибудь: свою мать, своего отца, свою первую любовь Ларису Кузнецову, издателя Кудрявцева, художника Осмоловского и многих, многих других.

Я подумал,