Заговор головоногих. Мессианские рассказы - Александр Давидович Бренер

После паузы последовало:

– Нии почемуя, азьм! Азьм! Азьм!

И тут на нас посыпались удары, да не одиночные, а целый камнепад: острые и тупые увесистые камушки падали сверху и пребольно били нас по всем местам.

– Ай! Ой! Уй! – кричали мы, стараясь защититься от избиения.

Атака длилась с минуту, а потом – брык! – и всё.

Голос сказал:

– Нуи неи будите есчеи драхматься, азьм?

– Не будем, не будем! – закричали мы.

– Нуи добре, азьм, – прозвучало в ответ.

И в наступившей тишине мы услышали, как поёт где-то ночная птица – чудным, небесным голосом, ибо знает: рассвет грядёт.

Мы не спали до утра: лежали на раскладушке и прижимались друг к дружке, как китайские болванчики.

А потом забылись и проспали весь день.

11. После той ночи мы уже не встречали Драгана, хотя прожили в Любляне ещё пару месяцев.

За это время мы ни разу не трахнулись, хотя частенько занимались феллацио и куннилингусом.

А потом мы уехали из Любляны в Риеку и там – в бывшей бандитской республике Габриэле Д’Аннунцио – вволю натрахались.

Что же до тех двух камушков, которые мы купили у Драгана, они до сих пор хранятся среди наших вещей.

Но, честно говоря, я боюсь на них смотреть.

Почему?

Однажды в Ницце я вытащил из моря мокрый кругляш, и он показался мне самой прекрасной вещью на свете, и я сделал его своим талисманом и спрятал в карман, но когда достал на следующий день, он оказался зауряднейшей галькой – высохшей, с налётом соли на поверхности.

Волшебная гладкость камушка, его влажное великолепие – всё ушло!

Портрет Джека Николсона на цюрихской набережной

Да и исполнителя на эстраде нельзя без натяжки считать персонажем иконы, скорее скоморох с ярмарки.

Леон Богданов

1. Когда мне стукнуло пять или шесть лет, я понял, что мои родители – вовсе не родители, а чудовища-самозванцы, присвоившие себе внешность и повадки моих родителей.

Это открытие заставило меня покрыться ледяным потом и увидеть в новом свете всё окружающее.

Я осознал, что люди – совсем не то, чем они кажутся.

Поэтому нужно держать ухо востро: а вдруг я тоже могу превратиться в ужасное подобие самого себя?

Я любил своего дедушку, но однажды заметил большую мутную каплю, свисавшую из его ноздри, и меня осенило: это не может быть мой дедушка!

В другой раз я встретил свою мать на улице: она шла с каким-то мужчиной, прижимаясь к нему всем телом; она тёрлась животом и грудями о жирный бок этого незнакомца, который прикидывался моим отцом, а на самом деле задумал продать мою подставную мать корейцам, торгующим на базаре острой капустой кимчи.

– Это не вы! Это не вы! – заорал я и бросился бежать в тот момент, когда родители меня увидели и направились в мою сторону.

Особенно часто чувство подмены возникало в минуты, когда отец и мать ссорились.

Я смотрел на их искажённые, чужеродные лица и думал: «Господи, верни мне моих настоящих родителей. Эти двое не мои папа и мама – не могут ими быть».

Точно так же и с остальными людьми: с учителями в школе, с приятелями, с возлюбленными и знакомыми художниками: все они рано или поздно оказывались фальшивками, жуткими имитациями.

С животными, растениями и вещами дело обстояло тоже так: они никогда не были тем, чем казались на первый взгляд.

2. Всякий раз, когда я препираюсь с Барбарой, у меня возникает чувство, что она – подставной супостат.

Ругаемся мы обычно по пустякам, например, из-за того, что я хочу, чтобы она кончила три раза, а она кончает только раз или два.

Тогда я начинаю допытываться:

– Почему ты не могла кончить ещё разок?

В ответ она смеётся и отшучивается, а потом, когда мои приставания надоедают ей, огрызается.

В такие минуты лицо её принимает неприятное выражение.

Я мгновенно пугаюсь и думаю: «Это же не моя Барбара. Не может она быть такой. Просто не может быть».

Иногда я говорю это вслух:

– Да ведь это не ты! Пошла вон!

В такие моменты я убеждён, что передо мной демон, прикидывающийся Барбарой, и что я тоже демон и, вероятно, всегда им был.

Я никогда не бываю собой.

3. Сейчас мне кажется, что я наконец понял, откуда у меня взялось это ощущение двойников-антиподов и самозванцев, преследующих меня везде.

Это каким-то образом связано со знаменитым американским актёром Джеком Николсоном.

Его невероятная физиономия, способная принимать любые выражения, – вот что заставило меня уверовать в наличие враждебных подобий вокруг.

Когда-то на меня произвели неизгладимое впечатление три фильма с Николсоном: «Пролетая над гнездом кукушки» Формана, «Профессия: репортёр» Антониони и «Сияние» Кубрика.

А ещё я люблю «Чертополох» Эктора Бабенко, где Джек играет бродягу-алкоголика.

В этих фильмах Николсон с блеском демонстрирует своё умение превращаться то в волка, то в агнца, то в плохого парня, то в хорошего, то в жертву, то в палача, то в урода, то в красавчика, то в героя, то в никого.

Его дар к перемене масок удивителен.

А если сорвать эти маски, обнаружится законченный доппельгангер, близнец, копия.

4. И вот: вчера я увидел Джека Николсона на променаде цюрихской набережной.

Там обычно прогуливаются обеспеченные пенсионеры, туристы, беременные матроны и лощёные гаврики. И вдруг Джек Николсон!

Он сидел на скамейке и созерцал Цюрихское озеро.

На нём была спортивная куртка и просторные штаны, а на руках – кожаные перчатки.

Солнцезащитные очки скрывали его глаза; на губах играла рассеянная улыбка.

Прямо перед ним у кромки воды подросток кормил чаек кусками булки.

Чайки были в восторге и громко кричали.

Джек Николсон смотрел вдаль, мимо подростка и чаек.

Тут ко мне подошёл какой-то старик в кепке и говорит:

– Это ведь Джек Николсон, не так ли?

– Да, – ответил я, вежливо улыбнувшись.

Старик подмигнул мне и пошёл своей дорогой.

А я направился к Джеку Николсону и выпалил что было духу:

– Здравствуйте, Джек. Как удивительно увидеть вас здесь сегодня.

Он посмотрел на меня снизу вверх и просиял своей джекниколсоновской обворожительной улыбкой, которую я помнил по его фильмам.

И говорит:

– Здесь хорошо, а?

И похлопал рукой в перчатке по скамейке:

– Садитесь.

Я принял его приглашение и осведомился:

– А давно вы в Цюрихе?

– Уж и не помню. Кажется, целую вечность.

– И что вы здесь делаете?

– Сплю. Надеюсь проспать ещё год, а там будет видно.

Сказав это, Джек Николсон зевнул, причём не по-человечески, а как дикое животное, так что обнажилась вся его зубасто-языкастая ротовая