Хроника пикирующего аппаратчика или история одного цеха - Алексей Макаров

Полчка не стало. Сократ Иваныч ходит рядом. Такой полупрозрачный. В старом сером пиджаке и заявлением вместо косы. Автоматически думаю про свой пивасик... В холодильник бы скорее поставить. Лейля уходит, крутя мощными булками, и я иду к холодильнику.

Лёха раньше положенного не приезжает. Хотя бы кислоту пока натаскаю. Иду в цех, но там несколько листочков с рецептурой, боюсь ошибиться и с лёгким сердцем принимаю решение не таскать кислоту. Выходить из рабочего помещения цеха в коридор не очень приятно. В некоторых углах за старыми ёмкостями тьма настолько сгущается, что через твой взгляд передает тебе зародыш тревоги, который ты, зажав как пятиклассница счастливый билетик, вынесешь в мир. Поэтому мы с Наилем стараемся не вглядываться во тьму. Она и так на нас годами пялится. Я прикрываю деревянные двери в коридор и отхлёбываю по максимуму. Сегодня на ужин мама передала жареную рыбу. И мне вспомнился очень острый случай из моей жизни. Когда мне было лет 12, я жил в частном доме, у нас в улице была своя группка друзей, во главе которой была девчонка Лиля, ей было 14, и она уже знала страшные истории и ещё много чего из мира взрослых, что так приковывает детское внимание. Рассказывала, например, как одной женщине руку отрезало на заводе, а вместо неё начала маленькая страшная

расти. И всякое такое. И так начало складываться, что мы с этой Лилей продолжали частенько гулять, когда уже все расходились по домам. У нас было своё место, которое называлось «у Кошатницы». Кошатница - алкашка с нашей же улицы. Её двор перед сараем густо зарос клёнами, мы пролезали через дыру в заборе и забирались на сарай, покрытый рубероидом, который за день нагревался и под вечер с любовью и заботой отдавал нам своё тепло. Мы сидели там, на крыше, сокрытые клёнами от всего мира и болтали обо всём, вообще обо всех вещах и обо всех людях, знакомых и незнакомых. Она хорошо играла на денди, и это было самое крутое в ней. И был у меня друг Славик. У которого мать представляла из себя (представляет и поныне) грубейшую женщину. Максимально негостеприимную. Она даже детей своих всегда звала Славец и Наталья. Не иначе. Никогда. Ни разу она не назвала их по-другому. Даже когда Славика забирали в армию, она не поехала провожать. И вот в один из июльских дней Славик заявляет мне, что его мать зовёт меня на ужин, будет жареная рыба. И заявил он мне это очень трепетно, я уже тогда понимал, что момент важный. Кстати, единственный за всю историю нашей дружбы. Ни до, ни после меня к ним не приглашали. В отличие от Славика, который часто у нас кушал. Славик несколько раз меня переспрашивал, пойду ли я. Конечно, я собирался, как иначе. Договорились о времени. И ближе к вечеру за мной заходит Лиля и говорит, давай, мол, подольше сегодня посидим у Кошатницы, ведь завтра с утра её в летний лагерь увозят. Я застыл на месте, я был готов треснуть пополам. Ну как так-то, а... Прожевав сопли, я сказал, что иду есть рыбу к Славику. Мы начали спорить, я предложил как вариант быстро поесть и выйти к ней. Но она психанула, в слезах сказала: «Ну и ешь свою рыбу!» и побежала домой.

Рыба была ужасная. Серьезно. Это был минтай. Самая скучная по вкусовым показателям из всех рыб. Я жевал её чуть

ли не сквозь слёзы, Славик сидел рядом тихий и как будто постаревший. Я откланялся и побежал к Лиле, но её мама (которую в улице называли незнакомым мне тогда словом «проститутка») сказала, что Лиля не выйдет. Я горевал. По приезду с лагеря она просто ненавидела меня. Единственное что я от неё услышал, это вопрос, вкусная ли была рыба. Я честно ответил, что нет. И больше мы не общались. В двенадцать лет я не знал, что нужно было предпринять несколько попыток помириться. Я просто продолжал горевать. Когда она закончила школу, устроилась там же секретаршей. И мы с ней сухо здоровались. А мои одноклассники подкатывали к ней. К маленькой и красивой дочери проститутки. И я всегда уходил, чтобы не быть этому свидетелем.

И вот я сижу и заглушаю пивом эту историю, глядя в окно. Что там сейчас с этой Лилей?

За окном старый клён и кусты. Летом тут живёт много птиц, по ночам поют соловьи. Сзади здания растут малина и ирга. А чуть дальше яблоня. Скорее бы это лето...

Слышу, как гудит насос в котельной, разнося по древним трубам нищенское тепло. На ночь мы втихаря от Рашидыча прибавляем мощность, а к его приходу убавляем, чтобы за ночь не околеть в этой грязной, тёмной каморке. Наконец, чертыхаясь, приходит Лёха, опоздав на двадцать минут. Говорит, что была пробка. Он быстро переодевается, отпивает у меня из балона несколько мощных глотков, и мы идём работать. Он быстро разбирается в листочках с рецептурами и дает мне указания, чего и сколько подвезти и закачать. Ну и сам бегает. Видел бы начальник, КАК быстро мы работаем по ночам! Я принёс в цех наш старинный магнитофон и включил радио. Работа шла споро, и пиво лилось легко. Лёха что-то замешкался, и я, улучив минуту, начал рядом пританцовывать. Шла композиция «Триллер» Джексона. Лёха медленно

повернул ко мне голову и сказал:

- Я перепутал загрузки.

С пониманием глядя ему в глаза, я продолжал танцевать. Он нервно хохотнул и продолжил:

- Кислоту от одной рецептуры закидали, воду от другой, а амин тоже от другой.

- Что делать будем? Татьяне звонить? - он ненавидел Каракульку и на это бы не пошел.

- Щас бля! Я всё пересчитаю.

Он согнулся над калькулятором и начал переделывать рецептуру. К его чести, проделал он это быстро. Мы закинули ещё амина, залили немного воды, и 6 килограммов одной из кислот. И пока всё остывает и мешается, пошли в раздевалку.

- Всё нормалёк должно быть, если уж вдруг анализы не выйдут, всё на меня коси. Скажи, Лёха говорил, что кидать. Типа ты на рецептуру вообще не смотрел.

Меня такой расклад вполне устраивал. Но, кстати, анализы вышли нормальные. На утро только Сипович наверно удивился, почему в реакторе больше обычного получилось. Но это будет потом, а сейчас мы идём в раздевалку. Работа в ночную смену отличается скоростью выполнения поставленных задач. Ибо сделав загрузку в ночь, ты получаешь отдых.