За высоким плетнем - Виталий Александрович Закруткин

сестра вынесли во двор кровать, положили на нее сена, покрыли чистым рядном, и Федор, захватив с собой папиросы и зажигалку, пошел спать. Хмель слегка кружил ему голову. Он неторопливо разделся, закурил и лег.

Ночь была тихая, душная. Внизу, за деревьями и кустами, чуть плескалась невидимая река. Где-то очень далеко, на другом краю станицы, лениво лаяла собака, и ее одинокий лай еще больше подчеркивал ночную тишину. Вокруг тоненько жужжали комары.

Федор видел, как мать погасила в зале лампу, как отец с Костиком прошли на сеновал. Потом он услышал легкие шаги. К его кровати подошла Паня. Она постояла рядом, прислушалась и спросила тихонько:

— Спишь, Федя?

Федор засмеялся:

— Собаку слушаю, здорово лает, черт.

Присев на край кровати, Паня стала расчесывать волосы, и Федор видел в темноте ее лицо и руки. Ему захотелось сказать сестре что-нибудь ласковое, почему-то — он сам еще не знал, почему — пожалеть ее, расспросить о том, как она живет.

Но Паня сама, как бы предупреждая желание брата, сказала, глубоко вздохнув:

— Трудно мне, Федя...

— Почему? — шепотом спросил Федор и подумал, что Паня сейчас обязательно заговорит об отце.

Сестра, закинув волосы за плечи, нагнулась к лицу Федора и заговорила быстро, глотая слова и оглядываясь, точно кто-то мог подслушать ее:

— Все через батю, Федя. Они последние два года вроде другим человеком стали, будто их подменил кто-то. В колхозе не хотят работать. Одно знают за справками до фершала ходят да на базар с бабами ездят... Вызывали их на правление, страмили на общем собрании, грозились исключить из колхоза...

— Ну и что? — хмуро спросил Федор.

— Да ничего. На собрании батя все жалились на свою хворость, обещание давали работать, а потом два дня вышли в поле, а на третий взяли соседского Гаврюшку и поехали на Кужное рыбу ловить...

Паня понизила голос до глухого шепота:

— Знаешь, Федя, за один год батя собрали денег тридцать девять тысяч...

Федор приподнялся на локте:

— Как собрали, чем?

— Масло и рыбу возили в город, мед продавали, жерделы и сливы сушили... А зимой, в декабре, как стали деньги обменивать, батя чуть не померли с досады. У них все деньги дома лежали, захороненные в рыбацких снастях. И когда они понесли свои тридцать девять тысяч на обменный пункт, то им там выдали три тысячи девятьсот рублей, и они сразу купили в городе сепаратор.

— Зачем? — не понял Федор.

— Я, говорят, корову держать не буду. На что, говорят, мы будем в навозе копаться, ежели сепаратор ни сена не просит, ни ухода не требует, а молоко дает получше коровы.

— Как это?

— Да у нас в станице сепараторов нема, только на мэтэфэ, а людям молоко перепускать надо. Вот они и несут до нашего бати за десятый литр. Девять себе, а десятый — бате. Батя за сутки литров триста перепустят — и у нас полон погреб молока...

— Легкий заработок! — со злостью сказал Федор.

— И не говори. Уж я сколько разов говорила с ними, просила — ничего не помогает. Мало того, что сами в бригаду не доходят, да еще, бывает, и меня задерживают. Сиди, говорят, доходма, и тут делов хватит... То на рыбалку с ними ехать заставляют, то свою бахчу подбивать, то с пчелами им нужно помогать, посылают... А мне, Федюшка, после этого по станице совестно пройти — смеются все: иди, гутарят, Панька, проси у аптекарши весы, мы тебе с вашим батей зерно за трудодни отвешивать будем.

Паня помолчала, нашла в темноте руку Федора, прижалась к ней щекой и заплакала.

— Даже жизнь мне устроить не дают,— глотая слезы, сказала она,— сватается за меня один парень, ты его, может, знаешь, Марфы-вдовы сын Вася... на конеферме у нас работает... Два раза засылал сватов к нам, и я с ним давно гуляю... Так батя, как ножом, мою дорогу перерезали. У Марфы, говорят, окромя твоего Васьки, шестеро детей, он, дескать и будет их кормить-поить. Пока я живой, не отдам тебя, говорит, за Ваську... А я, Федя, все одно уйду к Василию, не буду я с ними жить...

Федор слушал сестру, и тяжелая, гнетущая злость все больше одолевала его. Ему хотелось встать, разбудить отца и сейчас же спросить у него: что все это значит и зачем он позорит максимовскую семью, но что-то еще удерживало его, и он лежал молча.

«Может, все это не так выходит, как говорит сестра,— думал он,— все колхозники имеют свои личные усадьбы, и каждый, должно быть, и рыбу ловит и пчел держит. А отцу на самом деле много лет и сила у него, наверно, не та... Завтра увижусь с председателем колхоза, расспрошу его, как и что, а потом и с отцом поговорю...»

Он еще утешал себя тем, что отец не мог за эти годы перемениться и забыть все то, что делал в колхозе до войны.

«Нет, чего-то тут не так,— успокаивал он себя, вглядываясь в темноту,— должно быть, сестра обижена на отца, или с председателем он не поладил, или же здоровье у него плохое стало...»

— А кто у вас в колхозе председателем? — спросил он у сестры.

— Тихон Иванович, который жил на бугровском хуторе,— тихо ответила Паня,— он, как из армии пришел, переселился к нам в станицу, домик себе выстроил на яру.

— Хороший председатель?

— Колхозники не жалуются, в станице его все уважают. Он спокойный человек, и никто про него плохого не скажет...

«Поговорю с ним завтра,— подумал Федор,— схожу в правление и поговорю. Раз он такой рассудительный человек, он мне все объяснит».

Федору все время хотелось расспросить Паню о Кате Акентьевой, девушке, от которой он получил много писем и которую очень хотел повидать. Когда Федор в начале войны добровольцем ушел в армию, Кате было пятнадцать лет, и он хорошо помнил худенькую девочку с черной косой и постоянно смеющимся ртом. Помнил, что она ходила в короткой юбчонке и однажды, надев белые штаны, танцевала на школьном вечере матросский танец и пела вместе с Паней хорошую песню «Нелюдимо наше море». Потом, уйдя на фронт, Федор забыл эту девочку, и только в конце сорок четвертого года, когда он, раненный минным осколком в плечо, лежал на госпитальной койке в польском городе Познани, Катя напомнила о себе неожиданным письмом. Она писала Федору о