Рассказы монгольских писателей. Том второй - Чимидийн Алагсай

корноухая по резвости не уступит сказочным аргамакам, о которых в народе говорят: «Не стрела то летит…» Крылатая она у меня… Посуди сам… Я утром выехал с Хустын-мухар в центр сомона и вот, как видишь, уже возвращаюсь… А ведь в один конец не меньше трех уртонов будет.

Нянга поковырялся в своей старой трубке и сказал:

— Какою бы резвою ни была кобыла, песни про нее петь не будут… И ни одной женщине не суждено бороться на надоме, — он расхохотался и добавил: — Не знал, что твоя горбатая кобылка такая прыткая… Значит, домой возвращаешься…

Вот ведь какой черт! Так и влепил бы ему, если, конечно, того… А тут, как назло, был трезвым как стеклышко.

А дальше что было? Пустил я через два дня свою корноухую на скачки, не выдержал. И чудо свершилось! Оставила она всех быстроногих скакунов позади километра на три и прискакала к финишу одна-одинешенька.

…И тут такое началось!

Короче, Розовый Нянга был посрамлен. Тут никуда не денешься… Все видели… А что, говоришь, с моей корноухой?..

Разгорелся жестокий спор: восхвалять ее как победительницу или нет… Тут-то и пошло все наперекосяк. Правда, Нянге я отомстил. А корноухую свою я так жалел… Сил нет вспомнить…

Среди судей был секретарь ревсомольской ячейки, совсем молодой парнишка. Он первым подхватил на финише мою корноухую, прикрепил к поводу табличку «победитель» и стал водить ее по кругу. Слезы радости потекли у меня, и я отправился к финишу, а Нянга был уже там.

В голосе старика чувствовалась неподдельная гордость за свою кобылу.

— Смотри-ка! Скакун-то вроде темного цвета… Чей?! И моего совсем не видать! Ну и дела! Ах! Что-то с глазами моими творится… — привстал Нянга.

— Аха! Дайте-ка бинокль! — обратился к нему его брат Осор и, вглядевшись в стрелой мчавшегося всадника, воскликнул: — Так и есть! Чей-то гнедой скакун, а всадник в розовой рубашке.

— Ну и дела! — побагровел Нянга. — Чей же это скакун? Во всей округе ведь не было ни одного, кто мог бы сравниться с моим… — И, выхватив бинокль, долго глядел на дорогу, потом еле слышно вымолвил: — А за ним мой несется… — Нянга умолк, потом заметил: — Эх! Отпустить бы ему левый повод немного. — И, обратился к брату: — Неужели это гнедой Доржжугдэра?

— Непохоже, — ответил тот.

— Уже финиширует! Судьи зашевелились! — выпалил Нянга и, вскочив в седло, поскакал.

— Эй! Смотрите!.. Мошенник несчастный! Это же корноухая кобыла Баяра! Ну, держись! Обманывать надомщиков вздумал… Тут тысячи пар глаз! Не дадим издеваться! — размахивая кнутом, распалился Нянга. — Остановись, говорю! Что же это такое? Ни черта ты не смыслишь в лошадях! Посмотри хорошенько! Кого водишь-то? Разве кобыла может быть победительницей?! — наседал Нянга на секретаря ревсомольской ячейки, пытаясь вырвать у него повод.

— Что с вами, Нянга-гуай? Уберите свою плетку! Это же не ваш скакун… Во-он!.. Сэнгэ-гуай водит вашего: он вторым пришел, — ответил тот.

— Эта кляча никак не может считаться победительницей. Ну и алдарханцы! Выставили нежеребую кобылку и радуются. А этот Баяр! Мошенник он! Вот кто! Решил испортить всенародный праздник, издеваться над аратами вздумал… Никто этого ему не позволит! — брызгая слюной, орал Нянга. — Может, теперь уже и женщины будут на надоме бороться, если в честь горбатых кобылок будем петь хвалебные песни?! Совсем обнаглели! Где это видано? Какое оскорбление всем нам, а?! Где алдарханцы? Вот бесстыжие! — Нянга едва перевел дух и грозно надвинулся на парнишку, словно хотел стащить его с седла.

— Нянга-гуай! Успокойтесь! Это дело судей! Пусть они и разбираются… Все видели, что кобыла пришла первой, вот я и вожу ее. Возможно, вашего признают первым. А ко мне чего вы пристали?

Прискакал Баяр.

— Что за шум? Для меня безразлично — признают мою корноухую победительницей или нет… Я просто хотел показать: какая она у меня резвая… Оставьте ее в покое, — смиренно сказал Баяр, спрыгивая с седла и подходя к своей кобыле.

Он нежно погладил ее, и их окружила толпа.

— Ну и скакун!

— Быстрее вытрите ей пот!

— Таких резвых скакунов давненько на надомах не бывало.

— Какой же это скакун!

— Кобыла ведь!

— Ну и дела!

— Когда монголы выставляли кобыл на скачках?

— Такого еще не бывало!

— Она, наверное, от монгольской кобылицы родилась?

— Что и говорить, скачет прекрасно…

— Пусть кобылица, но она ведь победила!

— Вот и надо признать ее победительницей!

— Да вы что? Это же позор!

— Надом потому и называется играми трех мужей, что на нем должны бороться, скакать на лошадях и стрелять из лука мужчины…

— Нет! Это не к добру!

— А Баяр-то хорош!

…Надомщики еще долго не могли успокоиться, обсуждая это событие.

Лоснящаяся от пота гнедая кобылица, волоча по земле повод, пошла за хозяином и удивленно заржала. А тот, спотыкаясь и пошатываясь, подошел к обо, вытащил бутылку архи и принялся кропить в его сторону.

На вид ему было под сорок. Был он приземист, крепко сложен. Толстые губы его дрожали, лицо посинело. Он что-то пробубнил себе под нос, брызнул архи во все стороны и сел. Затем снова глотнул из бутылки, словно это была вода, небрежно вытер рот рукавом и, уставившись на свою лошадь, заговорил:

— Ну и резвая ты у меня! Проучили-таки мы с тобой этого Розового Нянгу… будет знать!

Затем он тяжело вздохнул, встал:

— О-о! Боже! Что же это происходит? Говорят, что кобыла, а когда она у меня жеребилась? Будь она мерином, выходит, признали бы победителем…

— На скачках победил аргамак арата Баяра из сомона Алдархан Завханского аймака, — медленно произнес Баяр тоном судьи.

— Эх! Не суждено нам было услышать хвалебную песню… Так победить и!.. Хоть бы родился от тебя жеребчик, — прошептал Баяр еле слышно, снял с кобылы седло, опустился на землю и крепко заснул.

…Корноухая, не двигаясь с места, стояла рядом. На какой-то миг она задремала, но тут же проснулась, заржала и разбудила хозяина.

Перевод Висс. Бильдушкинова.

ВСАДНИК НА ВОРОНОМ КОНЕ

Мирно пасется овечья отара на южном склоне сопки Эндатийн Гурван. Недавно выпавший снег почти весь сошел, пятна его белели лишь кое-где на склоках. Пастушонок Болдху, который направлялся к своей отаре, до смерти перепугался, когда, поднявшись на сопку, обнаружил в нескольких шагах от себя седую старуху в грязном, поношенном дэле. Старая женщина брела, едва волоча ноги, и громко разговаривала сама с собой. Болдху забился в расщелину и притаился там, словно заяц. Сердце у мальчика бешено колотилось, а когда он собрался с духом и выглянул из своего убежища, то увидел странную картину: старуха с