Томас Уингфолд, священник - Джордж Макдональд

и спрятала его у себя в кармане. Однако когда она выходила из комнаты с чувством матери, оставляющей своего ребёнка в лесу, наедине с волками, он проводил её таким тоскующим, безумным и голодным взглядом, что она чувствовала его на себе всё время, пока бежала через рощу и через парк, до самого порога своей комнаты. Злополучный нож казался ей заколдованным бесом, только и выжидающим возможности сделать им обоим какую-нибудь пакость. Она заперла дверь, вытащила его из кармана и уже собралась убрать его подальше, боясь, что если она попробует как-то его уничтожить, её непременно обнаружат, как вдруг заметила полное имя брата, выгравированное на се­ребряной рукоятке. «А если бы он случайно бросил его там?» - содрогнувшись, подумала она.

Правда, теперь, когда Леопольд рассказал ей всё, Хелен ощутила внутри некую об­надёживающую силу. По дороге домой она не раз ловила себя на мысли о том, что её бед­ный брат вовсе не виноват, что он не мог поступить иначе, а эта девица получила по за­слугам. Совесть незамедлительно указала ей на то, что согласившись с подобными рас­суждениями, она сама станет убийцей. Она должна любить своего брата и может искать для него все возможные извинения и оправдания (ведь честные оправдания - это всего лишь справедливость), но одобрить его поступок значило бы объединиться с преисподней против Небес. Однако сейчас, когда она знала всю его историю, убийство уже не казалось ей таким уж страшным, и она чувствовала, что теперь ей будет гораздо легче предстать перед тётушкой. Пусть под её крылом укрылся и не безвинный страдалец, всё равно про­тив него совершили страшное преступление - и самое худшее в этом преступлении было то убийство, на которое его толкнули!

Хелен улеглась в постель, проспала до самого вечера, проснулась отдохнувшей и по­старалась вести себя как ни в чём не бывало за долгим ужином, выдержать который ей помогала надежда снова увидеть брата под покровом дружелюбной ночи, когда опасность будет куда меньше и все глаза, кроме их собственных, будут смежены сном. Она непри­нуждённо беседовала с тётей и её гостьей, словно на сердце у ней было легко и спокойно. Время шло, разговор понемногу угасал, настал час расходиться, все попрощались, на го­род легла дремота. Весь гластонский мир спал; ночь в своём гнезде высиживала яйцо зав­трашнего дня; луна завернулась во тьму, и ветерок освежал горячий лоб Хелен, ночным вором скользившей по парку.

В душе её теснились смешанные чувства, но все они были об одном: её ненаглядном брате. То ей казалось, что она служит своему отцу, которого всегда нежно любила, тем, что защищает его сына. Потом мысль об отце исчезала, и её переполняла лишь любовь к тому мальчику, воспоминания о котором заполняли собой тень её детства и который снился ей каждую ночь, пока пересекал океан, чтобы наконец приплыть к ней в гости. Как застенчиво он позволил ей обнять себя, когда увидел её впервые, и как быстро превратил­ся в самого весёлого и ловкого товарища её детских игр! Как очарователен он был даже в приступах пылкого гнева, когда бросался на неё с тем, что в ту минуту было у него в ру­ках! Тогда она смеялась и дразнила его, но теперь это воспоминание заставило её содрог­нуться. Потом (и это чувство преобладало над всеми прочими) из сосуда её сердца снова начинало изливаться простое женское стремление укрыть то обиженное, израненное, обе­зумевшее, угнетённое, забитое человеческое существо, у которого в мире не осталось иной помощи и защиты. Иногда это была любовь матери к больному ребёнку, иногда - любовь тигрицы, склонившейся над своим израненным малышом и зализывающей его ра­ны. Всё это было окрашено восхищением красотой и изяществом брата и смешано с неиз­меримой жалостью из-за того, что вся эта красота вдруг так печально омрачилась и стала почти неузнаваемой. Кроме всего прочего, Хелен ощущала, что, нанеся обиду её родной плоти и крови, обиду нанесли и ей самой. Однако все её чувства сходились воедино в страстной решимости служить брату всем своим существом.

Сдаётся мне, что любовь благородной жены, великодушной матери и верной сестры - все они проистекают из одного источника. Как бы то ни было, всё это - лишь отблески единого, неизменного и негасимого Света на беспокойных водах человечества.

Глава 29. У постели больного

Она дошла до железной калитки, висевшей на одной петле, и уже начала поднимать её, чтобы выйти, как вдруг посреди тишины раздался дикий вопль. Неужели они уже нашли его? Неужели там уже идёт борьба не на жизнь, а на смерть? На секунду ноги её прилипли к земле, но в следующее мгновение она ринулась к двери. Однако внутри всё было тихо, как в склепе. Может, ей показалось? Но тут, так что кровь застыла у неё в жи­лах, тьму снова прорезал душераздирающий крик, вопль души, корчащейся в мучениях. В темноте она взлетела по лестнице, зовя брата по имени, дважды споткнулась, упала, но, словно на крыльях, поднялась и не останавливаясь заспешила дальше, пока не ворвалась в потайную комнату.

Там было темно и тихо. Трясущимися руками они отыскала в кармане спички, не пе­реставая шептать все ласковые слова, которые только могла придумать, и чиркнула спич­кой, внутренне содрогнувшись от секундного страха перед новым воплем. Он раздался как раз тогда, когда огонёк вспыхнул в её пальцах; из её груди через стиснутые зубы вы­рвался ответный крик, и её затрясло, как в лихорадке. Брат сидел на краю постели, уста­вившись вперёд незрячими глазами, с лицом, полным неописуемого ужаса. Он не слышал, как она вошла, и сейчас не видел ни свет, ни её саму. Она поспешно зажгла свечу, неверо­ятным усилием заставляя себя и дальше говорить с ним, задыхаясь и с трудом выталкивая слова, но всё было напрасно: его мертвенно-бледное лицо не изменилось, и расширившие­ся глаза всё так же неотрывно смотрели куда-то перед собой. Она села рядом с ним и об­няла его за плечи. Это было всё равно, что обнимать мраморную статую: таким он был неподвижным и безучастным. Однако через минуту по его телу пробежала судорога, напряжение спало, и душа, только что блуждавшая в собственных видениях, вновь подо­шла к окнам своего жилища, на мгновение выглянула наружу и сразу опустила занавеси.

- Это ты, Хелен? - дрожа спросил он, закрывая глаза и кладя голову ей на плечо. Дыхание его было раскалённым, как печка. Кожа казалась воспалённой. Она нащупала его пульс: он был бешеным. У Леопольда началась