Томас Уингфолд, священник - Джордж Макдональд

- Боже мой! Да что же это я? - вскрикнул он. - Придираюсь к словам, сомневаюсь в том и в этом, словно пытаясь удостовериться, что Он достоин того положения, которое я намереваюсь Ему предложить, а Он, тем временем, настойчиво призывает меня к послу­шанию! А ведь я даже не могу - ну, по крайней мере, вот так, сразу - сказать, чего Он от меня хочет! Да разве я хоть когда-нибудь, хоть что-нибудь сделал именно потому, что Он велел мне это сделать? Нет, никогда! .. Но как мне Его слушаться, если я даже не уверен, что Он имеет право на такое господство? Сначала надо точно узнать, могу ли я по праву называть Его Господом! Нет, так тоже не пойдёт. Он сам говорил: «Зачем же вы и по самим себе не судите, чему быть должно?» А ведь я не знаю, я даже ни разу не спрашивал себя, действительно ли Его заповеди о том, что мы должны делать, призывают нас к тому, что хорошо и правильно!.. Подумать только! Все эти годы я называл себя христианином - да что там! даже служил в храме Христовом, словно Он какое-нибудь языческое боже­ство, жаждущее песнопений, молитв и жертвоприношений! - и при этом не могу честно сказать, что хоть раз в жизни сознательно сделал то, что Он мне велел. А ведь в Евангели­ях Он постоянно и горячо призывает нас к послушанию, порой даже умоляет о нём! Всё это время я был нечестен, а как нечестному человеку судить о Том, Кто называл себя Хри­стом Божьим? Чего ж тут удивительного, если Его слова слишком высоки и благородны, чтобы такие, как я, узнали в них истину?

Но тут ему на память пришёл ещё один стих: «Кто хочет творить волю Его, тот узна­ет о сём учении, от Бога ли оно, или Я Сам от Себя говорю»[21].

Уингфолд поднялся, прошёл в свою комнату и плотно закрыл дверь. Через какое-то время он вышел и тут же отправился навестить одну безутешную старушку в своём при­ходе.

Следующим явным результатом его открытия было то, что в воскресенье на кафедру поднялся человек, которому впервые в жизни было что сказать собратьям-грешникам. На этот раз он принёс им не сокровенную добычу, собранную с чужих, пусть даже самых лучших полей, но то слово, которое родилось в его душе благодаря свету, проникшему в неё и обнаружившему там тьму и грех.

Он не стал открывать тетрадь с проповедями или цитировать отрывок из какой- нибудь книги, а дрожащим голосом прочёл лишь следующие слова:

«Что вы зовёте Меня: Господи! Господи! - и не делаете того, что Я говорю?»

Позвольте мне на секунду прервать повествование и воззвать к сочувствию читате­лей, способных понять человека, который из-за собственной честности порой выглядит так, будто думает только о себе. Если человек, обнаружив, что занимает своё положение не по праву, всё-таки желает исполнять тот долг, который накладывает на него это поло­жение (до тех пор, пока он не сможет либо оправдать своё назначение и начать честно ис­полнять этот самый долг, либо с честью его оставить), мне кажется, его можно извинить,

если из внутренней необходимости он начинает говорить о себе в таком месте, где подоб­ные речи могут быть либо признаком величайшей непочтительности, либо плодом ис­креннейшего благочестия. В Уингфолде это не было ни тем, ни другим: это была просто честность - и заворожённость изумлённой любви, впервые на мгновенье узревшей край одежды проходящей мимо Истины. Укреплённый сделанным открытием - и даже, пожа­луй, вдохновлённый им, ибо что есть любовь к истине и радость истины, как не дыхание жизни, даруемое душе Богом истины? - Уингфолд оглядел свою общину, как ни разу не осмеливался оглядывать её до сих пор. Он смотрел на лица, одно за другим, узнавая их; заметил лицо Хелен Лингард, печально осунувшееся, но не потерявшее достоинства, и даже не мгновение усомнился, она ли это; слегка содрогнулся от неведомого доселе вол­нения (менее скромный или менее мудрый проповедник по глупости увидел бы в этом не радость открытия, а знак присутствия и вдохновения Духа) и, строго подавив его в себе, сказал:

- Друзья мои, сегодня я обращаюсь к вам с первым словом истины, которое было дано мне самому.

Его слушатели насторожились и внутренне и внешне. «Неужели сейчас будет отри­цать Библию?» - подумали одни. «С первым и с последним, - подумали другие, - если только старший священник успеет вовремя услышать о том, как ты, братец, оскверняешь и себя, и его кафедру».

- И если бы я попытался удержать его, - продолжал Уингфолд, - оно стало бы для меня горящим огнём, заключённым в моих костях. Три дня назад я сидел у себя в комнате, читая странное повествование о человеке, явившемся в Палестину и называвшем себя Бо­жьим Сыном, и наткнулся на те самые слова, которые только что прочёл вам вслух. Не успел я прочитать их, как обвинитель, живущий у меня внутри, - моя собственная Совесть

- зашевелился и спросил: «А ты сам? Делаешь ли ты, что Он говорит?» И тогда я подумал: «Сделал ли я сегодня хоть что-нибудь из того, что Он велел? Поступал ли вообще хоть когда-нибудь по Его слову? Случалось ли мне - да, да, в конце концов, дошло и до этого!

- хоть раз в жизни сделать то или иное дело просто потому, что Он повелел мне его сде­лать? И знаете, что мне пришлось на всё это ответить? Нет, никогда! А ведь всё это вре­мя я не только называл себя христианином, но и, в силу своего христианства, имел дерз­новение жить среди вас в качестве того, кто должен был помогать вам искать Божье Цар­ство. Я был ходячим лицемерием, живущим и проповедующим среди вас!

«Вот негодяй!» - подумал галантерейщик, разбогатевший на продаже нижнего бе­лья, каждый стежок которого отнимал у белошвеек куда больше здоровья и сил, чем спо­собна была возместить их скудная плата. «Ну и ну!» - подивились некоторые. «Надо же, сам признаётся в лицемерии!» - ухмыльнулись другие. «Неслыханная дерзость! - возму­тилась миссис Рамшорн. - Совершенно непристойное поведение, неподобающее человеку священнического сана! Да ещё и выставляет себя настоящим язычником!» Хелен слегка проснулась, начала прислушиваться и удивлённо подумала, что такого мог сказать свя­щенник, чтобы его паства заволновалась и зашушукалась, будто над ней пронёсся внезап­ный вихрь ветра.

- После такого признания, - продолжал