Томас Уингфолд, священник - Джордж Макдональд

И он начал показывать им, что вера и послушание рождены от единого духа, живу­щего в одном и том же сердце и лишь входящего и выходящего из одной его двери в дру­гую: то, что в покоях сердца мы называем верой, в покоях воли зовётся послушанием. Уингфолд показал им, что Господь решительно отвергал всякую веру, которая являлась миру только в устах, восхваляющих Бога, но не в руках и ногах послушного деяния. Кто- то из его слушателей решил, что это скверное богословие, однако другие увидели в его рассуждениях, по меньшей мере, здравый смысл. Что касается Хелен, ей казалось, что та­кие разговоры интересуют священников или людей вроде её тётушки, причастных к по­добным делам; но для неё, чей брат лежал дома «с головой в язвах и чахнущим серд­цем»[22], всё это было пустой, бессмысленной суетой.

Но никакие осуждающие мысли не могли остановить источник откровения, ливший­ся из уст Уингфолда и с каждым словом становившийся всё сильнее и полноводнее. В своём стремлении как можно вернее передать открытую им истину, он всё яснее осозна­вал, какая это насмешка - называть человека мудрейшим, добрейшим, наилучшим, дра­жайшим из людей и при этом ни разу не выполнить ни малейшей его просьбы и не при­слушаться ни к одному слову его страстных, умоляющих призывов.

«Социнианин!»[23] - негодовала миссис Рамшорн.

«А в нём что-то есть!» - сказал себе старший староста прихода, выросший в семье методистов.

«Кажется, он действительно верит в то, что в детстве наговорили ему бабушки!» - подумал Баском.

А пробудившийся священник говорил всё свободнее, доходя почти до красноречия. Лицо его светилось искренней убеждённостью. Даже Хелен не отводила от него взгляда, хотя не имела ни малейшего представления, о чём он говорит. Наконец, он закончил свою проповедь такими словами:

- После сегодняшнего признания - и если кто-то из вас повинен в том же самом гре­хе, я прошу вас признаться в нём себе и Богу! - я не осмеливаюсь называть себя христиа­нином. Откуда такому, как я, знать то, что - если это действительно правда - является вы­сочайшей и единственной всеобъемлющей истиной на свете? Как может такой, как я, - продолжал он, чувствуя к себе презрение в присутствии истины, - судить о сокровенных тайнах её возможностей? Как мне, повинному в симонии[24], надеяться на то, что меня услышат, когда я провозглашаю, что сие слово, которое якобы сказал людям Бог, кажется мне почти невероятно прекрасным? Я проповедую благость содержащихся здесь истин, но ни разу не пошёл и не исполнил ни одной из них. Поэтому слово моё ничего не стоит, и в этом отношении его не следует принимать во внимание.

Нет, друзья мои, я не называю себя христианином. Но я призываю в свидетели тех из вас, кто исполняет слово Христа, сдерживает гнев, не судит ближнего, щедро делится с другими своим добром, любит своих врагов и молится за тех, кто клевещет на него, и пе­ред вами всеми клянусь, что с сегодняшнего дня буду стараться слушаться Его в надежде, что Тот, Кого Он называл Богом и Отцом, откроет мне Того, Кого вы называете своим Господом Иисусом Христом, и в моей тьме тоже воссияет Свет мира!

«Ну вот, он открыто называет себя безбожником! - сказала про себя миссис Рамшорн. - И подумать только, какой хитрый! Всех нас заманил в ловушку, заставив при­знать себя такими же атеистами, как и он! Как будто обычный смертный способен испол­нять заповеди Спасителя! Он же был Богом, а мы простые люди!» Она вполне могла бы добавить: «И люди-то из нас никакие!» - но до этого не дошла, считая себя вполне при­личным образчиком человеческого рода.

Но было в церкви одно сияющее лицо, которое, словно восходящее солнце любви, света и истины, оперлось подбородком не на волну с востока[25], а на спинку переднего си­денья. Глаза этого человека были полны слёз, а сердце благодарило Бога и Отца, ибо всё это было неизмеримо больше того, на что он осмеливался надеяться - разве что в неопре­делённом будущем. Теперь свет был не только согревающим и оживляющим присутстви­ем, но лучился и сиял в сердце его друга, для которого - благодарение Богу! - с сего­дняшнего дня открывался путь во всю полноту истины. И когда голос, снова дрогнувший от внутреннего волнения, произнёс: «Богу же и Отцу нашему.», - он опустил лицо, и

жалкое, тщедушное, уродливое тело с огромной седой головой затряслось от могучей си­лы радостных рыданий. В лице учителя, только что отрёкшегося от всякого права учить, он увидел истину, поселившуюся во внутреннем человеке! Что скажет на это его паства? Неважно. Те, кого привлёк к Себе Отец, непременно его услышат.

Полварт не стал искать священника в ризнице или дожидаться его возле дверей; не пошёл он и к нему домой. Он был не из тех, кто хвалит священников за прекрасную про­поведь. С какой поразительной небрежностью некоторые люди относятся к опасности по­губить своих друзей собственной похвалой! «Пусть Бог Сам хвалит его! - сказал себе Полварт. - Я же только возьму на себя смелость его любить». Он не хотел легкомысленно рисковать пробуждающейся душой своего друга.

Глава 32. Надежды

Хелен впервые появилась службе с тех пор, как появился Леопольд. На неделе в его болезни произошёл перелом, ему стало лучше, и к субботе он настолько успокоился, что Хелен, из желания хоть немного сменить обстановку, решила оставить его на попечение экономки и пошла в церковь. Вернувшись, она узнала, что хуже ему не стало, хотя он и «до и дело беспокоился, всё о вас спрашивал, мисс». Она тут же поспешила к нему, слов­но к грудному младенцу.

- Зачем ты ходишь в церковь? - спросил он чуть капризно, словно избалованный ре­бёнок, в ожидании ответа глядя на неё безжизненными, потухшими глазами. - Какая в ней польза?

- Пользы немного, - ответила Хелен. - Мне нравится тишина и музыка. Вот и всё.

На его лице отразилось разочарование.

- В прежние времена церкви были для людей прибежищем, - заговорил он, немного помолчав. - Может, поэтому нам кажется, что там и сейчас можно надёжно укрыться. А кузен Джордж тоже ходил с вами?

- Да, ходил, - отозвалась Хелен.

- Может, он ко мне зайдёт? Хочется с кем-нибудь поговорить.