Томас Уингфолд, священник - Джордж Макдональд

ночь, ей казалось, что мир тем­неет от своих размышлений. Последнее время Хелен и сама поневоле начала думать, пусть не очень глубоко, но зато напряжённо, и знала, как это бывает, и потому в сумерках чувствовала себя как дома.

Они свернули с дороги на траву. Лошади вскинули голову и, не чувствуя сдержива­ющей руки седоков, пустились в хороший, дробный галоп по открытому лугу. В лицо Хе­лен подул ветер, прохладный, сильный и добрый. Её показалось, что он изливается из ка­кого-то вышнего источника и, пробегая по невидимому, безбрежному руслу через океан недвижного воздуха, несёт ей неясное обещание, почти предвидение покоя. Однако это лишь пробудило в ней тоску и желание - непонятно чего, но чего-то такого, что утолит тоску, разбуженную в ней ветром. Желание росло и расширялось, расходясь всё дальше и дальше в бесконечность покоя. И пока они продолжали нестись галопом, а обезумевшие от света оттенки, истлевая, превращались в дымно-розовый, золотисто-зелёный и сине- серый, что-то поднималось и поднималось в её душе, щемило и щемило ей сердце, пока по её щекам не потекли слёзы. Не желая показывать их Баскому, она пришпорила лошадь и унеслась от него прочь в приветливые сумерки, похожие на ступени, ведущие из време­ни в вечность.

Неожиданно она увидела перед собой деревья, окружающие брошенный особняк: сама того не зная, она описала огромный круг. Резкая боль ударила ей в сердце, и слёзы её сразу высохли. Помимо всего прочего ночь, молчаливая от раздумий, хранила в душе и это! Она натянула поводья, остановилась и развернулась, дожидаясь Баскома.

- Ай да Хелен! Ну и дали вы мне жару! Устроили настоящую погоню!

- Погоню? За несбыточной мечтой?

- Да разве я мог надеяться догнать вас на этом дряхлом Россинанте?

- Ну же, не обижайте его, Джордж: он уже старенький. Лучшая пора для него поза­ди. Жаль, что у нас нет для вас коня получше - разве что я дала бы вам свою Фанни, а са­ма поехала бы на вашем. Я к нему привыкла.

- Дама всегда должна ехать на лучшей лошади, - сдержанно возразил Джордж. - Мне лично так нравится больше. По крайней мере, не нужно беспокоиться о том, чтобы спутница не заскучала: если ей станет скучно, она всегда может от меня удрать.

- Неужели вы думаете, что я сочла вас скучным? Да ни у одной дамы ещё не было столь милого и молчаливого оруженосца.

- Значит, вам наскучило моё молчание? Рассказать вам, о чём я задумался?

- Если хотите. Я думала о том, как приятно будет вот так скакать и скакать, прямо в вечность.

- Это ощущение непрерывности, - откликнулся Джордж, - доказывает, насколько безболезненным будет наш уход. Ни один человек не осознаёт, что его существование прекратилось, потому что тогда его уже нет. Как раз из-за этого некоторые и начинают

воображать, что будут жить вечно. Только знаете, что хуже всего? Стоит им всё это вооб­разить, как вечное существование начинает казаться им не только вполне вероятным, но и несказанно желанным и радостным. А всё потому, что человек не осознаёт, что его ожи­дает конец. Когда ему хорошо, жизнь кажется бесконечной. Пока ребёнок ест, он никогда не отвернётся от одной тарелки к другой. Он просит ещё - а не чего-то другого.

- Если, конечно, еда ему нравится, - сказала Хелен.

- Она всем нравится, - ответил Джордж. - Более или менее.

- Ну не знаю, можно ли говорить о всех, - ответила Хелен. - Вы что же, думаете, что эта горбатая карлица, которая отперла нам ворота, довольна своей судьбой?

- Нет, это невозможно! - пока она видит вас и остаётся такой, какая есть. Но я гово­рю не о довольстве. Я думал лишь о тех глупцах, которые несмотря на то, довольны они жизнью или нет, стремятся жить вечно и потому, недолго думая, принимают это желание за бессмертие, утверждая, что это оно изначально свойственно человеческому сердцу и доказывает, что бессмертие - его законный удел.

- Как же тогда объяснить само существование этой мысли о бессмертии и её универ­сальность? - спросила Хелен, которая за последнее время обнаружила кое-какие доводы в пользу противоположного мнения. Несмотря на всё безразличие её тона, ей показалось, будто после дивного сна, в котором она вдосталь наплавалась в чудеснейшей реке, она проснулась и увидела, что на самом деле её постель просто сползла с кровати на пол: этим Джордж объяснял все реки и всё купание на свете!

- Как я объясняю её существование, я вам только что изложил, а что до её универ­сальности, то я её просто отрицаю! Она не является универсальной хотя бы потому, что её не разделяю я.

- Вы же не станете отрицать, что люди не хотят умирать, даже когда им плохо.

- Что угодно, абсолютно всё может стать неприятным, если случается не вовремя. Справедливости ради, я готов признать, что думать о смерти всегда неприятно. Но поче­му? Потому, что в тот самый момент, когда мы думаем о смерти, мысль о ней всегда изы­мается из того времени, которое для неё назначено - то есть, из положенного ей срока, ко­гда она всё равно должна наступить, - и переносится в самую гущу живого настоящего, где она, конечно же, неуместна. Живым смерть всегда кажется гадкой. В суете и стреми­тельности работы даже пещера отшельника будет нам отвратительна, какой бы плени­тельный вид ни открывался с её порога! Но когда смерть всё-таки настанет, она будет вполне приятна, потому что вместе с ней настанет и её час: угасание и постепенный отход от дел подготовят к ней человека. Если кто-то скажет мне, что в нём живёт то самое все­гдашнее стремление к бессмертию, о котором сам я знаю лишь понаслышке, я объясню это так: ваша жизнь, скажу я ему, ещё не завершена, она продолжает расти. Она ощущает в себе побуждение к дальнейшему росту, но не способна постичь собственной незавер­шённости и потому толкует это побуждение так, будто оно свойственно объективной вре­менной реальности, а не её собственной внутренней природе. Или, вернее, человек ощу­щает в себе элементы чего-то большего, но, будучи неспособным увидеть и представить себе законченную картину своего существа (которая неимоверно от него далека) перено­сит ощущение роста во внешнюю сферу, одновременно переводя его в инстинкт продол­жительности, в стремление к тому, что он называет вечной жизнью. Но когда человек до­стигает своей завершённости, наступает угасание, приносящее с собой своё чувство удо­влетворения и принятия - как