Томас Уингфолд, священник - Джордж Макдональд

дни Найдут себе приют в душе моей, Не знаю. Я - лишь дверь, куда они Заходят, чтобы выйти в мир людей. Нет, я не мыслю сам, а лишь стою У родника всех мыслей, на краю. Из родника вода течёт рекой - Я только зачерпнул её рукой. Мыслитель - Ты один, я - мысль Твоя, И мысль мою Ты мыслишь, и меня. Источник - Ты, я - лишь сосуд живой, Наполненный Твоей живой водой. Ты - всё во всём, мерило полноты. Но стоит мне воззвать к Тебе, как Ты Мне отвечаешь, щедрость возлюбя, И в полноте Твоей купаюсь я.

Альтернативный конец: Ты - всё во всём, мерило полноты. Но стоит мне воззвать к Тебе, как Ты Мне отвечаешь, и в отраде дней Я причащаюсь к полноте Твоей.

Пока он читал, Рейчел подобралась к его креслу, присела рядом и положила голову ему на колено. Даже если все мы лишь мотыльки-однодневки, всё равно мимолётные ра­дости этой жалкой парочки были не только благороднее по сути, но и куда приятнее для души, чем мимолётные радости молодого Геракла-Баскома, несмотря на все прелести Хе­лен, лошадей и всего прочего! О бедной Хелен я даже не могу ничего сказать, ибо у неё и вовсе не было радости, кроме одной и воистину высокой (хоть пока и нераскрывшейся) радости сестринской любви.

Правда, если факты жизни таковы, какими рисовал их Джордж Баском - и если он действительно способен это доказать, - нам, конечно, следует научиться принимать их, несмотря на всю их безнадёжность. Однако на свете есть истины, которые должны быть фактами, и пока нам не докажут, что Бога нет, некоторые из нас будут и дальше ощупью искать Его в надежде, что нам посчастливится найти Его, а в Нём - те истины, которые нам так хочется видеть истинными. Возможно, кому-то из нас кажется, что мы уже узрели

Его издалека, но от этого мы только лучше осознаём, что с таким настроем, как у Баскома и ему подобных, Бога отыскать просто невозможно - и это, несомненно, показалось бы им утешением, если бы не вызывало у них смеха. И потом, если Бог такой, каким, по их мне­нию, воображаем Его мы, им действительно лучше обойтись без Него. Но если, напро­тив, Он таков, каким некоторые из нас видят Его на самом деле, то, возможно, даже их отказ искать Его не помешает им Его найти.

Благодаря схожести их натур, общности чувств, постоянному общению и безраз­дельному доверию, даже с первого прочтения Рейчел поняла стихи своего дяди достаточ­но для того, чтобы уже сейчас ощутить их силу, а потом не торопясь последовать за их мыслью в самые дальние её пределы. Но Уингфолд, чья склонность к правдивости, нако­нец-то, расцвела в честность поступков, после недолгого общего молчания произнёс:

- Знаете, мистер Полварт, во всём, что касается поэзии, я просто туп, как пробка. А воспринимать стихи на слух я вообще не умею, и потому не понял и половины из того, что вы прочли. Я никогда не изучал английскую поэзию, и вообще поэтическая часть моей натуры давно и основательно запущена. Может, вы разрешите мне взять эти стихи домой?

- Сейчас не могу: тут всё так исчёркано, что вы ничего не разберёте. Но я перепишу их для вас.

- Может, тогда завтра? Вы придёте в церковь?

- А вот это зависит от вас. Как вам лучше, чтобы я пришёл или нет?

- Мне в тысячу раз лучше, - ответил священник, - видеть там хотя бы одного чело­века, который понимает меня, даже если я не могу как следует выразить свои мысли, чем обрести ещё одну душу и в пять раз больше смелости. Но сегодня я пришёл, главным образом, чтобы кое о чём у вас спросить. Я уже целую неделю бьюсь над тем, что мне следует думать о Библии, о её богодухновенности. Как по-вашему: что я должен об этом говорить?

- Ну, это два разных вопроса. Зачем думать о том, что говорить, если сказать пока нечего? Однако что касается вас самого, позвольте мне спросить: разве эта книга уже сей­час не стала для вас самым лучшим средством духовного воспитания и становления, какое вы только знаете? И если да, то, может быть, пока этого хватит? Нам нужно познавать Иисуса Христа и читать Библию именно с этой целью, а не ради теорий или догматов. Позвольте я расскажу вам один странный сон, приснившийся мне пару лет назад.

Лицо Рейчел засветилось радостью. Она встала, принесла маленькую табуреточку и, поставив её возле самого дядиного кресла, уселась у его ног и, опустив глаза, приготови­лась слушать.

- Примерно два года назад, - начал Полварт, - один друг прислал мне английский Новый Завет в издании Таушница, где внизу каждой страницы даётся перевод разночте­ний трёх самых древних рукописей Писания. Это издание было задумано, главным обра­зом, для того, чтобы сопоставить все до сих пор известные манускрипты с Синайским ма­нускриптом, самым древним из всех и названным так потому, что Тишендорф[26] нашёл его (за несколько лет до того) в монастыре на горе Синай - да, не где-нибудь, а именно там! Получив его, я испытал такой безумный восторг, что у меня тут же начался приступ аст­мы, и я целую неделю едва мог открыть своё новое сокровище, но всё время, пока оста­вался в постели, держал его под подушкой. Когда же я начал его читать, удивительнее всего было то, что различия между только что найденной рукописью и уже известными нам манускриптами были весьма редкими и незначительными. Однако некоторые из них всё-таки вызвали у меня интерес, в котором крылось нечто большее простого любопыт­ства - особенно когда я не нашёл в Синайском манускрипте одного слова, которое уже давно беспокоило меня: мне всегда казалось, что оно никак не могло быть словом нашего

Господа, потому что никак не соглашалось с Его учением. Не знаю, велись по этому пово­ду споры или нет.

- И что это было за слово? - с живым любопытством перебил его Уингфолд.

- Я вам не скажу, - ответил Полварт. - Если вас оно не беспокоит, вы только удиви­тесь, почему оно так беспокоило меня. Пока же довольно будет сказать, что я немедленно отыскал в своём новеньком Новом Завете те места, где это слово употребляется в двух из­вестных нам до сих пор рукописях Евангелия. Вообразите мою радость, когда я обнару­жил, что в двух самых древних