Убежище, или Повесть иных времен. Роман - София Ли

умом пошлым и низменным, равно не мог он ввести свою жизнь в узкую колею представлений и правил, которые эта женщина стремилась навязать ему. Потому единственным выходом виделась ему дорога славы. Он ходатайствовал о разрешении отправиться во Флисининген24.

О, прости мне, возлюбленный Лейстер, горькие слезы, что я столь часто лью об отважном Сиднее. Ах, отчего, отчего не выбрал он сестру мою? Она была свободна. Ее рука, ее сердце, ее несравненные качества были достойны его. Она увенчала бы счастьем его дни и честью его могилу. Увы, в нашей жалкой человеческой гордыне мы стремимся переделать по-своему различия, установленные природой, и дерзаем противопоставить свои ограниченные способности всеведению Творца.

Новые волнения в Нидерландах вынуждали лорда Лейстера как главнокомандующего отправиться туда одновременно с племянником. Я провожала их обоих с нежеланием столь сильным, что оно граничило с предвестием беды. Великодушному Сиднею были понятны моя молчаливость, мое смятение чувств, мои желания.

— Положитесь на мою заботу, положитесь на мою честь, — сказал он при расставании, — и верьте: скорее грудь моя станет холодна, как земля, что скроет ее, чем в той, другой груди отзовется единая рана, таимая сердцем прекрасной Матильды. О, позвольте мне восславить мудрость Провидения! Если среди всех ударов, обрушенных на меня судьбой и собственным безрассудством, я все еще с сожалением произношу прощальные слова, что пришлось бы мне испытать, будь я вашим избранником? Но к чему огорчаю я подобным напоминанием ту, кого боготворю? Пусть же драгоценные слезы, что сверкают на ваших щеках, будут об одном лишь Сиднее!

И они были об одном лишь Сиднее! Печальное предчувствие усиливало муку прощания; оно говорило мне, что мы не увидимся более. Не моему слабому перу описывать героическую смерть сэра Филиппа Сиднея25 — благороднейшие исполнили эту задачу. Даже зависть и недоброжелательство роняли невольные слезы, дружба изнемогала от безысходных стенаний. Моя скорбь не знала границ и, похоронив с ним ту причину, по которой прежде я таила свое глубочайшее уважение к нему, теперь я оплакивала сэра Филиппа как любимого брата, отчего укрепилась в своей тайной ненависти ко мне его жена — неразумная женщина, она ревновала меня даже к печальному праву скорбеть о нем.

Беспокойство о лорде Лейстере, с новой силой всколыхнувшееся после этого события, вскоре отступило перед более насущной тревогой. Напрасно я приписывала постоянное недомогание своему горю. Время подтвердило то опасение, что не раз посещало меня, начиная с отъезда милорда. Я убедилась с полной несомненностью, что безоглядная любовь привела к новой беде, что я несу в себе живое свидетельство своего брака, из которого могут возникнуть тяжелейшие последствия.

Ах, бедное дитя, материнская душевная мука предшествовала твоему рождению! Несчастное стечение обстоятельств лишило тебя родительского радостного ожидания; трепет ужаса был для тебя первым признаком существования. Беды, следуя одна за другой, казалось, затуманили мой разум. Я не знала, на что решиться. Собственное положение представлялось мне почти столь же безвыходным, как положение моей несчастной королевы-матери в момент моего появления на свет. «Увы! Быть может, завтра оно станет совершенно таким же, — думала я. — Так не бежать ли мне, пока двери моей тюрьмы открыты?»

Взгляд Елизаветы теперь более прежнего страшил меня: во всякую минуту мне чудилось, что он проникает в самое мое сердце, и перед моим взором вставали видения смерти тех, кто был мне дороже себя самой.

Здравомыслию моей сестры ясно представлялось, каким опасным и неисполнимым может оказаться мой предполагаемый побег.

— Ты, чье сердце пугливо сторонится даже тех, кого любит, — не раз повторяла мне она, — чья нога до сей поры не ступала за пределы узкого оберегаемого круга, ты, которой неведомо одиночество, как перенесешь ты превратности дороги, дерзость чужаков, опасности морского пути и ужасы походной жизни? Даже если предположить, что ты благополучно минуешь все эти опасности, последовав за Лейстером, ты лишь переложишь на него всю тяжесть гнева Елизаветы, и никакое расстояние не защитит от этого гнева ни тебя, ни того, кто тебе всех дороже. А как много у нее способов отомстить! Это правда — Лейстер любит тебя, но в тебе сейчас для него сосредоточены будущие возможности высокого положения, почета и тех разнообразных радостей, к которым он никогда не оставался равнодушен, — все это будет наименьшей из его потерь. И поверь мне: если тайне суждено обнаружиться, то в один прекрасный день ты найдешь бесценное утешение в том, что это произошло по его воле и разумению. И наконец, я не верю, что моя дорогая Матильда может совершенно забыть о своей сестре, чьей единственной радостью и печалью она всегда была.

Это нежное напоминание тотчас погасило мгновенную вспышку неудовольствия, вызванную ее предыдущим доводом. Я подчинила ее руководству свою колеблющуюся решимость и написала безымянное письмо, в котором обрисовала свое положение. Письмо это леди Арундел с многочисленными предосторожностями переправила лорду Бруку, достойному другу сэра Филиппа Сиднея, для передачи прямо в руки лорду Лейстеру. Эта великодушная женщина стала моей поверенной во всех нынешних опасениях и с неустанной добротой убеждала меня всецело положиться на нее, заверяя, что в ее доме я найду надежное убежище, а в ней — вторую мать для моего несчастного младенца. Я видела милость Небес в том, что мне была ниспослана эта неожиданная помощь и опора, и едва ли не жалела, что вовлекла своего супруга в заботы, которые он столь мало мог облегчить. По совету благоразумной леди Арундел я, собрав все свое мужество, вновь появилась при дворе.

— Мы редко, — говорила она мне, — смотрим критическим оком на тех, кого видим ежедневно, и лишь новизна возбуждает любопытство. Если вы на время исчезнете, то чей-нибудь взгляд из многих, привлеченных вашим возвращением, может сквозь все завесы проникнуть в истинную причину отсутствия. Я буду внимательно наблюдать и, когда увижу в этом надобность, дам вам знать, что пора удалиться.

По возвращении я узнала, что прелестная Роз Сесил покинула Лондон по приказанию отца, который был крайне разгневан и ее отказом от чрезвычайно выгодной партии, и страстью, вызвавшей этот отказ. В иное время я бы горько пожалела об этой утрате, но в нынешнем моем щекотливом положении она была скорее благоприятна для меня. Я более не осмеливалась искать общества тех, кого не смогла бы держать на расстоянии. Я надеялась, что, когда мы встретимся вновь, ничто не помешает мне отвечать на выказанную ею привязанность, а время одержит победу над несчастной страстью, которая одна только и могла стать препятствием нашей