Убежище, или Повесть иных времен. Роман - София Ли

в действительности. Разве могла бы она, себялюбивая и завистливая, не потребовать, чтобы ей были представлены даты, факты, подтверждения и свидетели? Разве не обрекла бы она нас на судьбу леди Кэтрин, законной наследницы дома Суффолков, которую, варварски, не по-женски воспользовавшись своей властью, она оторвала, в расцвете юности, от самых близких и священных человеческих привязанностей и обрекла на одиночество и заточение только за то, что та осмелилась стать женой и матерью? Иначе говоря, разве не обрушила бы она на нас всю ярость своего нрава, если бы не задумала расправиться с нами более верным и незаметным способом?

Не желая ни единым своим предположением усилить горечь этой минуты, я бросилась в объятия супруга, молча прижала его к своему сердцу и вознесла мысленно мольбу к Господу, который один только и мог защитить нас. Никакие слова не сумели бы так тронуть сердце лорда Лейстера, как тронул его мой поступок. Он стал обвинять себя в том, что по низкому малодушию заботился лишь о своей безопасности, и нам с сестрой пришлось многократно уверять его, что он действовал в высшей степени благоразумно, и только так удалось примирить его с самим собой.

— Не правда ли, — вопрошал он, — моя Матильда знает, как тяжко пострадал я сам, лишаясь счастья ее общества? Разве мог я забыть, что не осмелюсь более радовать свой взор созерцанием ее красоты? Разве мог я забыть, что все остальные мужчины теперь вольны обожать ее, что ее счастье не более подвластно Елизавете, чем мое — ей самой? Не знай я, что королева охотно покарала бы весь свой пол безбрачием, на которое обрекает себя, я опасался бы, что она станет покровительствовать замыслам Сиднея, но ее страшит возможность новых притязаний на корону, и потому его страсть станет предметом мучений лишь для меня одного. Сжалься же надо мной, — продолжал он, — и неизменной холодностью отвечай его дерзким надеждам. Как скорблю я о том, что и прелестную Эллинор судьба ввергает в бедствия, не дав ей даже тех утешений, что тебе! Но я надеюсь на ее благородное сердце, надеюсь, что, по своему выбору и из преданности тебе вступив в этот мир, она сумеет терпением и осмотрительностью оградить себя от его зла. Нам не скоро придется беседовать вновь, позвольте же предостеречь вас обеих: никого не дарите своим доверием, дорожите дружбой с леди Пемброк и ни на миг не забывайте, что на вас постоянно устремлен взор надменной, ревнивой и мстительной повелительницы.

Излишнее предостережение! Могла ли дочь Стюартов перестать страшиться Елизаветы и ненавидеть ее? Могла ли жена, зная, что жизнь любимого мужа зависит от ее осторожности, осмелиться обнаружить свою любовь?

Обреченная жить в миру, я вступила в него с предчувствиями столь же печальными, сколь печальна была моя последующая судьба. Не смея даже взглядом выразить свое горе, я рассталась с гостеприимным домом, где опрометчиво надеялась провести долгие несказанно счастливые годы. Я отправлялась в путь без моего супруга и испытывала все терзания любви и разлуки. «Ах, как неразумны эти бедняки, что взирают на нас с таким восторженным изумлением! — мысленно восклицала я, когда мы проезжали лежащие на пути города. — Знали бы вы, какое разбитое сердце облекает этот роскошный наряд! Знали бы вы мучительную тяжесть цепей, обвивших это сердце, страдание, что красит румянцем губительной красоты мое лицо, — как благословляли бы вы милосердного Творца, даровавшего вам покой и неведение!»

Принятые, признанные и окруженные восхищением при дворе, мы вскоре стали привычными фигурами в свите Елизаветы, и нашему рабству не виделось конца, пока она жива. Одним из величайших несчастий для меня было то, что я навлекла на свою Эллинор это бедствие, сносить которое ей помогала лишь любовь ко мне. По необъяснимому капризу Елизавета, чей взор всегда был подозрителен, а сердце недоверчиво, избрала своей жертвой Эллинор, которая в молчаливом негодовании вытерпела от нее сотни необузданных выходок.

Предположение лорда Лейстера не оправдалось — для меня было очевидно, что королева поощряет любого претендента на мою руку или руку моей сестры с несомненной целью: раскрыть тайну, присутствие которой она с легкостью распознала в его притворном признании. Страсть сэра Филиппа была мне истинным мучением, и я видела, что вся моя суровость не в силах истребить надежды, которым покровительствует королева, а высказанная лордом Лейстером уверенность, казалось, теряла силу по мере того, как мне становилось труднее разделять ее.

Прекрасная леди Пемброк дарила особым расположением Эллинор, а Роз Сесил, вторая дочь лорда Бэрли, выказывала безграничную дружескую привязанность ко мне. Я так глубоко чтила волю своего супруга, что не отвечала ей тем же, пока со временем не убедилась, что она неспособна на предательство и обман. Как мы, она была новым человеком при дворе. Ее растила и воспитывала мать, питавшая отвращение к придворной жизни, а после смерти матери забота о ней перешла к честолюбивому отцу, который льстил себя надеждой, что ее красота привлечет завидного жениха, прежде чем она отважится сделать собственный выбор. Он не ошибся в первой части своего предположения: нежный расцвет ее ума и красоты покорил множество сердец, но, хотя во всем остальном Роз была сама покорность, в вопросе о замужестве она отказывалась повиноваться даже королеве, заслужив тем самым ее ненависть. Мы обе могли бы оплакивать это печальное сходство наших судеб, и при той искренности, которой отличается юность, мне нелегко было удержаться от жалоб. В силу своего положения при дворе и склада характера мы обе высоко ценили дружбу леди Арундел, старшей сестры сэра Филиппа, которая уже давно удалилась от королевского двора и поселилась в одном из поместий брата на берегу Темзы после того, как был заключен в тюрьму ее муж. Лишенная блеска своей более красивой и удачливой сестры, леди Арундел обладала душевной силой и стойкостью, которая сделала бы честь римлянке. С детства любимая Елизаветой, она могла бы остаться в милости и тогда, когда муж ее пал жертвой королевского гнева, но она неуклонно настаивала на том, чтобы разделить с ним заточение; когда же, в скором времени, тюрьма сделалась его могилой, она удалилась от света в благородной бедности и своим небольшим доходом была обязана лишь щедрости брата. Так в безгрешном и достойном вдовстве проходили дни этой прекрасной женщины, которая теперь наслаждалась самой большой радостью, доступной человеку, — радостью быть окруженной друзьями, привлечь которых она могла единственно своими достоинствами.

В те дни разразился гнев Филиппа Второго Испанского22