Убежище, или Повесть иных времен. Роман - София Ли

ни было беседовать с королевой. Единственное, чего можно было добиться подкупом, это возможности увидеть королеву из зарешеченного окна во время ее прогулки в маленьком садике. Известие поразило нас отчаянием, но мы ухватились и за эту дарованную судьбою милость. Но чего заслуживала, в наших глазах, вероломная женщина, так обращавшаяся с равной себе, своей родственницей, своим другом!

Нас проводили к окну, где позволили остаться одним. Мы увидели, как она идет по дорожке. Но, Боже, как она переменилась и, несмотря на это, как была пленительна! Сырые покои подорвали ее здоровье: ее прекрасные руки лежали на плечах двух служанок, без помощи которых она не могла передвигаться. Бледное лицо, не утратившее былой красоты, несло на себе печать смирения. Ее царственной осанки не могло скрыть простое лиловое одеяние, а ее прекрасных волос — спускающееся на лоб покрывало, четки и крест были единственным украшением, но неподдельное благочестие и терпеливая покорность соединяли в ее облике святую и королеву, придавая ему неземное очарование. Наши чувства невозможно описать — так сильны они были, так стремительно сменяли друг друга: мы рыдали, бессвязно восклицали, бились о решетку окна, словно надеясь с помощью некой сверхъестественной силы сокрушить ее. Видеть свою мать так представлялось мне более непереносимым, чем не видеть вовсе. Слезы мешали смотреть на нее, но я боялась хоть на миг отвести взгляд, отдавшись на волю слез. Она проходила под окном, у которого мы стояли, и наши руки, протянутые в мольбе сквозь решетку, привлекли ее внимание. Взор ее дивных глаз, с их обычным выражением неземного спокойствия, обратился к нашему окну — я хотела заговорить, но язык не повиновался мне. Увы! Этот благословенный взгляд, исполненный доброты, был первым, последним и единственным, которым нас одарила мать. Когда она отвела глаза, душа моя осталась в ней; силы покинули меня, и в беспамятстве я склонилась на грудь сестры.

Подозрения такого рода сделали бы наши частые поездки туда опасными для моего супруга, но эта краткая сцена пробудила во мне чувства, хотя и менее сильные, чем любовь, однако не менее стойкие, и эти чувства отравляли для меня самые счастливые часы. Горькие слезы, оставлявшие след на щеке моего возлюбленного Лейстера, когда он с нежными словами прижимал меня к груди, одни только и выдавали мои мысли: я приносила меньший долг в жертву большему. Эллинор, моя милая Эллинор, была моим единственным советчиком. Мы проводили дни, строя тысячи планов и горько плача по вечерам, убеждаясь в их неисполнимости. Частое отсутствие моего мужа оставляло мне слишком большой досуг для этого печального занятия, но пылкая страсть побуждала его изыскивать любую возможность хоть самое малое время побыть со мною, и я трепетала при мысли, что эти беспрестанные поездки привлекут внимание Елизаветы, которая с некоторых пор была нездорова и тем более склонна замечать все проявления невнимания со стороны своего фаворита. Но лорд Лейстер никогда не терпел докучливого надзора, а порой позволял себе проявлять некоторые признаки холодности, делая это из самых великодушных побуждений, ибо моя жизнь в его отсутствие не имела иной радости, кроме надежды вновь свидеться с ним. Когда его не было, я в унынии бродила по комнатам, всюду встречая лишь роскошь и одиночество, но как только он появлялся, радость и музыка воцарялись в замке, каждая комната, казалось, обретала гостя, каждый слуга — предмет радостных и неусыпных забот. Свои частые отлучки милорд объяснял королеве страстью к охоте, что совсем не отвечало его поведению: он все время проводил в нашем обществе, почти не покидая замка. Понимая, что рано или поздно это непременно будет замечено, я научилась хорошо ездить верхом и часто просила его сопровождать нас из простой осмотрительности. Чтобы мы не слишком утомлялись, милорд обычно приказывал разбить в лесу шатер с угощением, и как-то утром на охоте, почувствовав себя дурно, я почти сразу отстала от погони и отправилась вместе с сестрой на поиски шатра в сопровождении охотника, который знал его местоположение так же плохо, как мы. В запутанном сплетении узких тропинок мы встретили всадника с многочисленной свитой. Чтобы освободить для нас путь, он приказал своим слугам вернуться, спешился, поклонился, сняв шляпу, и не надевал ее, пока мы не проследовали мимо. Обратившись к нашему провожатому, он спросил, где искать ему графа Лейстера. Не знаю отчего, вопрос этот встревожил меня, и я мгновенно обернулась, желая увидеть лицо этого человека. Лошадь моя при этом не замедлила шага, и я ударилась головой о нависшую над дорогой ветвь с такой силой, что поводья выпали у меня из рук и незнакомец едва успел подхватить меня. Я потеряла сознание. Кто-то из свиты отворил мне кровь, после чего я мгновенно пришла в себя, поддерживаемая незнакомцем, который сжимал мою руку гораздо сильнее, чем того могла потребовать озабоченность моим состоянием. В смущении и растерянности от всего происшедшего я тщетно попыталась высвободить руку и, чувствуя, как волосы спадают локонами мне на шею, оглянулась в поисках шляпы и увидела, что она все еще свисает с той ветви, о которую я ударилась. Невзирая на уговоры, я настояла на том, чтобы сесть в седло, и, через мгновение вернувшись к незнакомцу, принесла ему живейшую благодарность за столь любезную и своевременную помощь. Он ответил с таким изяществом и учтивостью, что у меня возникло сильнейшее желание узнать, кто он такой, но под внимательным взглядом, которым он меня провожал, я не сразу смогла удовлетворить свое любопытство. Чуть позже мой провожатый сообщил мне, что это племянник лорда Лейстера, сэр Филипп Сидней19. Его наружность отвечала тому приятному впечатлению, которое произвели на меня его манеры, и я лишь пожалела, что встретилась с ним при таких досадных обстоятельствах, которые, по-видимому, его глубоко поразили. Поглощенная этими мыслями, я, хотя и легла, не могла сомкнуть глаз, а внезапное появление в шатре моего супруга окончательно отогнало сон. С видом крайней досады и смятения, даже не справившись о моем самочувствии, он бросился в кресло подле меня и разразился сетованиями на жестокость судьбы. В безмерной тревоге я покинула постель и, упав перед ним на колени, стала умолять его открыть мне причину этих сетований.

— Матильда, — сказал он, устремив на меня пристальный взгляд, исполненный печали, — сюда едет королева.

Я помертвела при этих словах — только его объятия удержали меня, не дав упасть, только его ласки спасли меня от обморока.

— Я ее хорошо знаю, — продолжал он, — и имею все основания полагать, что нас