Последнее искушение - Никос Казандзакис

молоко, чтобы оно струилось рекой с горы в долину и собиралось там в озера, а беднота приходила бы пить его. И чтобы все мы, чабаны, собирались каждый вечер вместе с нашим архипастырем Богом, разводили огонь, жарили барашков и рассказывали друг другу сказки. Вот это и есть Рай!

– Чтоб ты пропал, болван! – пробормотал Иуда, снова злобно взглянув на Филиппа.

Обнаженные кудрявые юноши, в одних набедренных повязках из цветастых лоскутов, сновали туда-сюда и смеялись, слушая эти сумасбродства. У них тоже был свой Рай, но они о нем помалкивали, опрокидывали корзины в давильню и тут же спешили за ворота, чтобы поскорее оказаться среди сборщиц винограда.

Зеведей уж было собрался тоже отпустить шутку, но так и застыл с разинутым ртом: какой-то странного вида пришелец вошел во двор и стоял, слушая их разговоры. На нем была свисавшая с шеи черная козлиная шкура, волосы были взлохмачены, он был бос, с желтым, как сера, лицом, на котором горели большие черные глаза.

Ноги давильщиков остановились сами собой, а Зеведей проглотил свою шутку. Все обернулись к воротам. Кто был этот живой мертвец, стоявший у входа? Смех оборвался. Почтенная Саломея высунулась в окно, глянула и вдруг воскликнула:

– Андрей!

– Андрей, сынок! – воскликнул и Зеведей. – Что за беда с тобой приключилась? Ты что, из преисподней явился или, может быть, собираешься спуститься туда?

Петр соскочил из давильни на землю, схватил брата за руку и молча с любовью и страхом смотрел на него. Боже мой, и это Андрей?! Крепыш, славный парень, первый в рыбной ловле и на пирушке, который был обручен с самой красивой девушкой в селении – белокурой Руфью? Однажды ночью она утонула в озере вместе со своим отцом: в ту ночь Бог поднял страшный ветер и утопил ее, а Андрей отправился куда глаза глядят, чтобы полностью и бесповоротно отдаться Богу. Кто знает, – сближаясь с Богом, не обретал ли он в Боге Руфь? Видать, не Бога искал он, а свою нареченную.

Петр пристально и испуганно смотрел на брата: каким мы отдали его Богу и каким Тот вернул его нам!

– Эй, что ты там все рассматриваешь да ощупываешь? – крикнул Петру Зеведей. – Дай ему пройти во двор, а то еще подует ветер и свалит его с ног! Заходи, Андрей, заходи, сынок, возьми винограду, поешь! Слава Богу, и хлеба и рыбы у нас хватает – поешь, наберись сил, а то еще твой злополучный отец Иона, увидав тебя в столь плачевном состоянии, снова забьется со страху рыбине во чрево!

Но Андрей поднял вверх костлявую руку и воскликнул:

– Не стыдно ли вам? Бога ли вы не боитесь? Мир рушится, а вы здесь давите виноград да посмеиваетесь!

– Нашли себе беду! – прорычал Зеведей и теперь уже злобно набросился на Андрея. – Послушай, а не лучше ли тебе оставить нас в покое? Мы уже сыты по горло. Или это и есть то, что возглашает твой пророк Креститель? Так скажи ему, что эта песенка стара. Наступит конец света, разверзнутся могилы, и выйдут оттуда мертвецы, Бог спустится для Страшного суда, откроет свои записи – и горе нам! Все это ложь! Ложь! Не слушайте его, ребята! За работу! Давите виноград!

– Покайтесь! Покайтесь! – воскликнул сын Ионы.

Он вырвался из объятий брата и стал посреди двора. Стал перед почтенным Зеведеем и простер перст, указуя в небо.

– Я же тебе добра желаю, Андрей, – сказал Зеведей. – Сядь, поешь, выпей вина и придешь в себя, – в голове у тебя помутилось от голода, несчастный!

– Это у тебя помутилось в голове от благополучия, почтенный Зеведей, – ответил сын Ионы. – Но земля разверзнется у тебя под ногами, Господь пошлет землетрясение, которое поглотит и твою давильню, и твои лодки, и тебя самого, утроба ненасытная!

Распалившись, он вращал глазами, устремлял взгляд то на одного, то на другого, и кричал:

– Прежде чем это сусло станет вином, наступит конец света! Набросьте на тело свое власяницу, посыпьте голову прахом, бейте себя в грудь, восклицая: «Грешен я! Грешен!» Земля – древо изгнившее, грядет Мессия с секирой во длани!

Иуда отложил молот, верхняя губа его приподнялась, и острые зубы блеснули на солнце. Зеведей не мог больше сдерживаться:

– Если ты веруешь в Бога, Петр, то возьми его и уведи отсюда! – крикнул он. – У нас работа. «Грядет»! «Грядет»! То с огнем, то с записями, а теперь – вот вам нате! – уже и с секирой! Оставьте нас в покое, смутьяны! Этот мир выстоит, выстоит, ребята, давите виноград и ничего не бойтесь!

Петр ласково похлопал брата по спине, пытаясь утихомирить его.

– Успокойся, успокойся, брат, – ласково говорил Петр. – Не кричи! Ты устал с дороги, пошли домой. Отдохнешь, и отец наш почтенный возрадуется сердцем, как только тебя увидит.

Он взял Андрея за руку и медленно, очень бережно, словно слепого, повел его. Они вошли в узенькую улочку и вскоре пропали из виду.

Почтенный Зеведей захохотал:

– Эх, Иона горемычный, рыбий пророк, ну и досталось же тебе от судьбы!

Но тут заговорила почтенная Саломея, все еще чувствовавшая на себе жгучий взгляд больших глаз Андрея.

– Зеведей, Зеведей, – покачала она седой головой. – Думай, что говоришь, старый грешник! Не смейся! Ангел стоит над нами и все записывает. Как бы не пришлось расплачиваться за то, над чем ты теперь насмехаешься!

– Мать права! – сказал Иаков, хранивший до того молчание. – Погоди немного, и ты сам натерпишься того же от своего любимчика Иоанна. Думаю, беды тебе не миновать: работники, которые таскают корзины, говорят, что он и не думает собирать виноград, а только знай себе сидит да болтает с женщинами про Бога, посты да про души бессмертные… Так что плохи твои дела, отец!

Он сухо засмеялся, потому как не переваривал своего избалованного брата – бездельника, и принялся ожесточенно давить ногами виноград.

Кровь ударила в тяжелую голову Зеведею: он с трудом терпел старшего сына как раз за то, что тот был похож на него самого, и уже вот-вот должна была вспыхнуть ссора, но тут в воротах показалась опирающаяся на руку Иоанна Мария, жена Иосифа из Назарета. Ее маленькие, с изящными лодыжками ноги были сплошь покрыты кровью и пылью дальней дороги. Уже несколько дней, как ушла она из дому и ходила от села к селу в поисках своего бесталанного сына, проливая горькие слезы: Бог повредил ему рассудок, он свернул с пути человеческого, а мать плачет и рыдает о нем, еще живом. Она все спрашивает да спрашивает, не видал ли кто ее