Последнее искушение - Никос Казандзакис

сына. Он высок, строен, ходит босым, в голубой одежде, подпоясанной черным кожаным поясом, – может быть, видели его? Но нет, никто его не видел, и только младший сын Зеведея – да будет он счастлив! – указал ей на след. Сын Марии пребывал в обители посреди пустыни, где, облачившись в белую рясу, лежит, припав лицом к земле, и все молится… Иоанн сжалился над женщиной и все рассказал ей. И вот, опираясь на руку Иоанна, пришла она во двор к Зеведею, чтобы чуть передохнуть перед дорогой в пустыню.

Почтенная Саломея величественно поднялась.

– Добро пожаловать к нам, дорогая Мария! Заходи.

Мария опустила платок до самых глаз, нагнулась, потупив взгляд, прошла через двор, схватила свою старую подругу за руку и заплакала.

– Грех великий лить слезы, дитя мое, – сказала почтенная Саломея, усадив Марию рядом с собой на кушетку. – Твой сын пребывает ныне под кровом Божьим и ничто не угрожает ему.

– Тяжело горе материнское, госпожа Саломея, – ответила со вздохом Мария. – Единственного сына послал мне Бог, да и то обреченного.

Эти скорбные слова услышал почтенный Зеведей. Он был совсем не плохим человеком, если только дело не касалось его интересов, и потому спустился с помоста, чтобы утешить Марию.

– Это по молодости, – сказал Зеведей. – Это по молодости, не горюй – пройдет. Она как вино – молодость благословенная, но мы скоро трезвеем и, уже не брыкаясь, подставляем шею под ярмо. Твой сын тоже протрезвится, Мария. Да и мой сын, который сейчас рядом с тобой, тоже, слава Богу, мало-помалу приходит в чувство.

Иоанн покраснел, но не проронил ни слова и вошел в дом, чтобы поднести гостье прохладной воды и медовых смокв. Усевшись рядом и прильнув друг к дружке головами, женщины повели тихую беседу о богоодержимом сыне. Разговаривали они шепотом, чтобы мужчины не слышали и, встряв в разговор, не потревожили того глубокого наслаждения, которое приносит женщинам страдание.

– Твой сын, госпожа Саломея, говорит, будто мой все молится и молится, мозоли выступили от покаяний на руках и ногах его, он не принимает пищи, совсем зачах, в воздухе ему стали мерещиться крылья, будто уже и от воды он отказался, желая узреть ангелов… И до чего только доведет его эта напасть, госпожа Саломея? Дядя его – раввин, исцеливший стольких бесноватых, сына моего исцелить не в силах… И за что только Бог проклял меня, госпожа Саломея, чем я перед Ним провинилась?

Мария опустила голову на колени старой подруге и зарыдала.

Иоанн поднес воды в медной чаше и ветку смоковницы с несколькими плодами.

– Не плачь, госпожа, – сказал он, положив смоквы у ног Марии. – Святое сияние озаряет лик твоего сына. Не всем дано зреть это сияние, но однажды ночью я видел, как оно касается его лица, гложет его, и страх объял меня. А старец Аввакум каждую ночь видел во сне, что покойный настоятель держит твоего сына за руку, водит его из кельи в келью и указывает на него перстом. Молчит, улыбается и указывает на него перстом. Страх объял старца Аввакума, он вскочил на ноги, разбудил монахов, и все вместе стали они истолковывать сновидение. Что желал сказать им настоятель? Почему он указывал с улыбкой на новоприбывшего гостя? А третьего дня, когда я покинул обитель, пришло озарение Божье и сновидение уразумели: мы должны поставить его настоятелем – вот что велел нам покойный, – поставить его настоятелем… И сразу же монахи направились все вместе к твоему сыну, пали ему в ноги, ибо такова была воля Божья, и воззвали к нему, дабы стал он настоятелем обители. Но сын твой отказался. «Нет! Нет! – воскликнул он. – Не таков мой путь, не по мне эта честь, и потому уйду я отселе!» Когда я покидал обитель, а было это в полдень, то слышал, как он громко отказывался, монахи же грозились запереть его в келье, приставить к двери охрану и тем самым воспрепятствовать его уходу.

– Радуйся, Мария! – сказала почтенная Саломея, и ее старческое лицо просияло. – Ты счастливая мать: Бог дыханием своим коснулся чрева твоего, а ты о том и не ведаешь!

Но при этих словах боговозлюбленная только безутешно покачала головой.

– Не хочу я, чтобы сын мой стал святым, – чуть слышно сказала она. – Хочу, чтобы он был человеком, как все. Хочу, чтобы он женился и подарил мне внуков, ибо это и есть путь Божий.

– Это путь человеческий, – тихо, словно стыдясь, возразил Иоанн. – Путь Божий иной – тот, на который вступил твой сын, госпожа.

Из виноградников послышались голоса и смех, и во двор вошли двое возбужденных молоденьких работников, таскавших корзины.

– Дурные вести, хозяин! – крикнули они и захохотали. – В Магдале переполох, люди с камнями в руках ловят свою чаровницу, чтобы прикончить ее!

– Какую еще чаровницу? – воскликнули давильщики, прервав пляску. – Магдалину, что ли?

– Магдалину, будь она неладна! Два погонщика проходили мимо и рассказали нам, как было дело. Вчера, в субботу, нагрянул в Магдалу из Назарета, сея вокруг страх и ужас, предводитель разбойников Варавва…

– Его только не хватало, пропади он пропадом! – яростно прохрипел почтенный Зеведей. – Эта наглая зилотская морда вознамерилась, видите ли, спасти Израиль! Чтоб он сгинул, негодяй! Ну, так что?

– Так вот, вчера проходил он мимо дома Магдалины и увидел, что во дворе у нее полно народу: эта безбожница трудилась даже в святую субботу. Тут и пошло светопреставление! Варавва, недолго думая, выхватывает из-за пазухи нож, купцы тоже хватаются за оружие, сбегаются соседи – словом, начинается свалка. Двух наших ранили, купцы вскочили на верблюдов и давай уносить ноги, а Варавва высадил дверь, чтобы прирезать красотку, да только где она, Магдалина! Упорхнула пташка – выскочила тайком через другую дверь! Все село принялось было ловить ее, но тут наступила ночь – разве ее поймаешь? А как только Бог послал на землю день, люди снова собрались отовсюду, отправились на поиски и напали на след, – говорят, распознали на песке отпечатки ее ног, ведущие в сторону Капернаума!

– Устроим ей достойный прием, ребята! – воскликнул Филипп, облизывая свои обвислые козлиные губы. – Ее одной и недостает для Рая – Евы, мы о ней совсем позабыли! Добро пожаловать к нам!

– Вода не перестает вращать жернова этой благословенной даже в субботу! – сказал добряк Нафанаил, пряча под усами лукавую усмешку.

Ему вспомнилось, как однажды вечером накануне субботы он искупался, побрился, надел чистые одежды и пришло ему после купели Искушение, взяло его за руку и отправились они в Магдалу. Отправились они в Магдалу, прямо к дому Магдалины –